Сейиду поражали отношения, царившие в этой семье, — никакого подчинения, ни капли угодливости. Глава семьи — господин Мухаммед казался ей человеком не от мира сего. Хозяйка иногда ворчала на него, но Сейида видела, что она обожает мужа. Дети разделяли ее любовь и радовались, когда отец бывал дома, но это не мешало им жить своими собственными интересами и заботами. Хамди пребывал в каком-то вечном увлечении миром, исполненным для него радостных откровений. Рядом с ним Самиха казалась нерешительной и притихшей, словно она постоянно прислушивалась к другой, невидимой жизни, происходящей в ее душе. В доме эс-Самадуни не стеснялись употреблять порой довольно крепкие выражения. Но в их устах эти слова, прежде казавшиеся Сейиде лишь признаком крайнего гнева, принимали совсем другие оттенки: шутливости, оживленности, а чаще всего просто служили обозначением понятий, к которым они относились.
Теперь Сейида переживала семейные горести и радости вместе со всеми домочадцами. Она не чувствовала себя служанкой — ведь даже работы по дому выполнялись всеми наравне. Мать с дочерью помогали прибираться, Хамди выбивал ковры, а иной раз ходил и на рынок, если Сейида бывала занята стиркой или мытьем окон. Словом, прошло совсем немного дней, а Сейиде казалось, что она живет так чуть ли не от рождения, словно никогда и не было мрачных лет, проведенных в услужении у Умм Аббас.
Глава семьи («Мухаммед» — как называла мужа хозяйка, «папа» — как обращались к нему дети, «устаз» — как именовали его посетители или «господин мой» — в почтительных устах Сейиды) работал в газете. Поначалу она не понимала, что это значит — «работает в газете», но вскоре догадалась: он пишет то, что печатают на больших листах бумаги в типографии Бараи. Каждую неделю Хамди приносил отцу свежую газету, а тот отрезал одну из страниц и клал поверх пухлой пачки, хранившейся в шкафу в гостиной.
Довольно часто Сейиде случалось видеть, как господин работает: быстро наносит на бумагу длинную вязь непонятных закорючек, расставляет какие-то значки и складывает, чтобы нести в газету, где все это печатается на других, огромных листах и уже с обеих сторон.
Однажды на такой вот газетной странице, которой она протирала стекло, Сейида заметила фотографию хозяина. Девушка обрадовалась и тут же поделилась открытием:
— Посмотри, госпожа, портрет господина Мухаммеда!
— Где ты взяла эту газету? — испуганно воскликнула хозяйка.
— На кухне.
— Как она там оказалась?!
— Не знаю. Просто валялась вместе с другими бумагами.
— Ну, слава Аллаху, вовремя заметили.
Если бы Сейида не знала их отношений, то уже из этих нескольких фраз могла бы легко понять: самое драгоценное для госпожи — ее Мухаммед и все, что он пишет и делает.
Господин Мухаммед был удивительным человеком, совершенно не похожим на всех остальных мужчин, когда-либо знакомых Сейиде: ни на отца, ни на хаджи Бараи, ни на кого другого. Высокий, широкоплечий, с темным ровным загаром, он начинал день гимнастикой, словно какой-нибудь борец или боксер. Раздевшись до пояса, хозяин ожесточенно работал с гантелями или растягивал резиновый эспандер. Можно было подумать, это самое важное дело в его жизни. И каждое утро госпожа спрашивала дочь:
— Ты разбудила отца, Самиха?
— Он уже занимается гимнастикой, мама.
— И как ему не надоест!
Все это говорилось достаточно громко, чтобы муж слышал, но тот пропускал мимо ушей ворчание жены и безмятежно продолжал свои занятия. Затем, даже не накинув халата, он бежал в ванную, провожаемый укоризненным восклицанием хозяйки:
— Вот безобразник!
Она тут же бросалась занавешивать окна.
— Опусти шторы в гостиной! Что соседи скажут?! — кричала она Сейиде.
Но хозяин не обращал никакого внимания на эти причитания, а уж тем более на то, что скажут соседи. Он плескался под холодным душем и напевал: «О свет очей моих ясный!» На этом его чудачества не кончались — хозяин выскакивал из ванны и в чем мать родила летел в свою комнату, горланя на ходу: «Ты с ума меня свела, душа моя!» А хозяйка взывала к дочери:
— Самиха! Быстрее неси полотенце, не то он все ковры зальет!
Дочь кидалась вдогонку и со смехом кричала матери:
— Да он уже все на свете намочил, не то что ковры!
Наконец возмутитель спокойствия закутывался в полотенце.
— Что ты натворил, папа?! — укоризненно говорила Самиха.
— Принял душ.
— Все комнаты в лужах!
— Ничего, высохнут.
Тут только он замечал ворчание жены.
— Чего это мать раскричалась?
— Ты бы еще вокруг дома побегал в таком виде!
— А что тут особенного?
— Соседи могут увидеть.
— Откуда?
— Все окна открыты!
— А зачем им заглядывать в наши окна?
— Просто так! Случайно.
— Ну и пусть смотрят! Я у себя дома.
