Мы оседлаем бурю полностью

Прикрыв глаза, я словно во сне оказалась внутри призрачной чайной. У меня было время все рассмотреть – Она уже несколько часов сидела там за чайным столиком, не в силах или не в состоянии сдвинуться с места. Принесли чай. Чай был выпит. Чай унесли. Очевидно, у гвардейца оставалось несколько монет, потому что Ее пока не вышвырнули из чайной.

Она то и дело оборачивалась, неуклюже и медленно, чтобы поглядеть на ворота. Они оставались открытыми, а город жил своей жизнью, как будто власть не сменилась. Правда, всюду были солдаты Чилтея. Они группами кружили возле ворот и досматривали всех входящих и выходящих. Обыскивали мешки, седельные сумки и телеги, требовали плату.

Она снова повернулась к чайному столику, и я больше не видела надвратной башни.

То проваливаясь в дремоту, то просыпаясь, я смотрела, как чайная чашка из мира снов поднималась и опускалась, наполнялась снова и снова, и в конце концов ее унесли. А Она стала чаще оборачиваться и смотреть на ворота. Проверяла подвижность ног. Наблюдала, как входят и удаляются посетители. Я не слышала ни одной ее мысли, только гул разговоров вокруг.

В полусне я гадала, как долго меня собираются держать взаперти. Я же выполнила заказанную иеромонахом работу, что доказывало мертвое тело Лео, пусть и без головы. Глава церкви выслушал мою сбивчивую историю без единого проблеска удивления, я увидела лишь досаду да на краткий миг – страх. Самый могущественный человек Чилтея косился через плечо на каждую тень, словно ожидая увидеть призрака.

Она снова смотрела на ворота. Постукивала по столу. Считала себе под нос. Шестнадцать солдат – это много.

Она поднесла к лицу руку, сжала и разжала кулак. Мизинец совсем не двигался. А когда Она опустила руку, все пальцы кроме мизинца обвились вокруг рукояти кинжала. Девушка принесла чашку со свежим чаем.

– Прошу, ваша милость. – Она поклонилась, опуская чашку на стол. – Не желаете еще чего-нибудь?

Ее взгляд остановился на горле служанки, а пальцы перехватили кинжал поудобнее. Запертая в собственном теле вдали от Нее, я ничего не могла поделать, только молча смотреть и молить не делать того, что явно было у Нее на уме.

Может быть, со свежим телом Она сумеет сбежать. Освободится.

– Ваша милость?

– Нет, ничего, – хрипло выговорила Она.

Девушка рискнула поднять взгляд на своего клиента, побледнела и поспешно ушла, не сказав ни слова.

Прозвенел колокольчик у двери, вошли двое чилтейских солдат, и под их глумливыми улыбками в чайной воцарилось молчание. Свободных столиков не было, отчего ухмылки сделались еще шире, и один из чилтейцев указал на двух стариков, поглощенных игрой в Кочевников.

– Это наш стол, – сказал он. – Пошли вон.

Несколько посетителей обернулись поглядеть, что там происходит, но большинство предпочло уставиться в чайные чашки, а не на солдат.

– Мы заняли его первыми, – ответил ближайший старик, даже не подняв глаз от доски.

Он передвинул фигуру, и в ответ его товарищ цокнул языком и покачал головой.

Солдат наклонился и сгреб кисийца за халат, рассыпав фигурки из Кочевников. Чашка с чаем упала на пол.

– Как ты мне отвечаешь, старик? Теперь этот город наш. Тебе лучше выучиться делать то, что тебе велят.

– Мы здесь, в Кисии, привыкли прислушиваться к словам старших, – задыхаясь, ответил старик, и солдат придавил сильнее.

А Она осталась на месте. Пальцы крепче сжались вокруг рукояти кинжала под столиком. Она может что-нибудь натворить. Может встрять. Вряд ли труп можно ранить.

Но, хотя я была уверена, что Она вот-вот выступит, Она не шелохнулась. Опустила взгляд к чашке с чаем.

Раздался хрип. Затрещало дерево. Зазвенела разбивающаяся посуда, под сапогами захрустели осколки. Закричала женщина. На пол упало что-то тяжелое.

Она не отводила глаз от ряби в чашке со своим чаем, до тех пор, пока Ее не привлекло затянувшееся молчание. Два чилтейских солдата уселись за столик. И никто не смотрел ни на них, ни на лежащее на полу тело. Момент смерти без песни мертвых определить невозможно, но мне показалось, что я его видела, пусть и Ее глазами – тот последний короткий вздох, взгляд и угасшую на деревянном полу вспышку ярости старика.

– Эй! Кто-нибудь принесет нам выпить?

Жизнь постепенно возвращалась в чайную – робкий шепот, шаги бедной девушки, посланной их обслуживать. А лежащее на полу тело словно не замечали.

Она встала быстро, насколько позволило окоченевшее тело, опустилась перед стариком на колени. Прикоснулась к еще теплой щеке.

Ничего.

Она тронула его лоб. Его руку. С нарастающей паникой приложила к нему ладонь, а потом припала лицом к его коже. Ничего не поменялось.

– Нет, – шептала Она. – Нет. Мне оно так нужно. Отдай его мне.

– Эй! Ты что это делаешь? – рассмеялся один солдат, когда Она прижалась губами к клочьям волос на виске старика.

По-прежнему ничего.

– Нет! – кричала Она, прижимая к его груди свои коченеющие кулаки. – Нет! Оно мне так нужно!

– Эй, ты! – Чья-то рука заставляла Ее подняться, но Она вырвалась. – Эй!