Метров за двести слева я вижу маленькую фигурку Энни, которая, сгибаясь, бредет одним со мной маршрутом. Ее формы соблазнительно проглядывают под пленкой. Позади справа я скоро замечаю Кагаву, во всяком случае, его нельзя спутать ни с Корсткой, ни с русским. Он совсем невысок.
Ветер катит катышки снега. Снег не тает. Станция, кажется, не становится ближе, хотя маячок пиликает все громче. Скоро расстояние между мной и Энни сокращается до десятка метров, и мы медленно пробираемся друг к другу сквозь летящую снежную крупу.
- Привет, как ты? - хриплю я в передатчик.
- Хородно, - отвечает она мужским голосом.
В общем, оказалось, что это Кагава, а Энни, значит, задержалась чуть позади. Различить их под пленкой проблематично. Открытие неприятное, компания Энни мне нравится больше.
- Энни, где ты? - рассыпаю я радиоволны в эфир.
- Иду, - приходит ответ.
У бедной Энни стучат зубы.
- А русский? - спрашивает Кагава.
- Кажется, он пошел за Корсткой.
- Он сумасшедший, - говорю я.
- Русский, - пришептывает Кагава, словно это все объясняет.
Наконец, станция показывается целиком.
С ней что-то не то. Если первый купол раскрылся целиком, то следующие два не раскрылись вовсе. Штанги бутонов выдвинулись, но неподвижно зависли в воздухе, изломанные гусеницы переходов до половины засыпало снегом. Зато при нашем появлении загорелся прожектор. Посветив секунд двадцать, он потух.
- Мы здесь умрем, - говорит Кагава.
Самурайского в нем было - чуть.
- Зачем же нас тогда посылать? - спрашиваю я.
- Боршие деньги.
- Мальчики, что там? - подает голос Энни.
- Станция... - я морщусь. - Она не совсем готова.
- О, Господи! Мы замерзнем насмерть?
- Не знаю. Не сразу, наверное.
Добравшись до станции, мы с Кагавой - голые люди, обернутые пленкой, - по очереди скручиваем маховик на входном люке. Затвор подается туго, видимо, смазка застыла, или еще что-то, Кагава ругается по-японски. Когда появляется Энни, мы уже тяжело дышим и готовы биться о станцию головой.
Пятнышки сосков у нее весело просвечивают, но, честно говоря, у меня совсем нет каких-то порочных мыслей. Боюсь, на холоде я не слишком функционален в этом плане. Впрочем, Энни все равно действует на нас мобилизующе.
От наших с Кагавой усилий маховик делает еще один оборот, но люк и не думает открываться. Энни садится прямо в снег.
- Все, мальчики, - вяло говорит она. - Я пас.
Я сажусь рядом.
Мысленно я составляю претензию к "SpaceFarm", "Eurocorp Star Agency", а также к ООН, ЕКА и Агентству по безопасности космических полетов.
Я требую...
Год двадцать пятый, день, кажется, третий.
Отчет Джона Элгуда Смита, добровольца из Рочестера, Миннесота.
Пол на станции дышит теплом. Это замечательно. Можно согнуть руку. Можно согнуть ногу. Можно ущипнуть себя - жив? Жив. Сбоку, отогреваясь, пристанывает Кагава. Все-таки у японцев сложные отношения со смертью.
Я переворачиваюсь на спину. Шуршит пленка. Я не умер. Меня спасли. Первое чудо на отдалении двадцати четырех световых лет от Земли! Возможно, Иисус "зайцем" прокатился на нашем корабле.
Я приподнимаюсь на локте.
Чудо рядом. Под тускло светящейся панелью на стенке купола чудо в образе русского деловито копается в моем спас-чемоданчике, выкладывая из него и сортируя по кучкам пищевые концентраты, стимуляторы, биопротекторы и прочие полезные препараты. Другие спас-чемоданчики уже распотрошены.
- Так, - увидев, что я очнулся, Песчанникоф, наставляет на меня палец, - ты! В состоянии двигаться?
Я неуверенно киваю.
- Пошли.
Песчанникоф поднимается.
- Куда? - спрашиваю я.
Из пленки, приблизившись, на меня смотрят безумные серые глаза.
- Туда, - Песчанникоф указывает на овальную кишку тамбура.
- Обратно?
Русский кивает.
- Ни за что!
Мне думается, что я храбр. Я, Джон Элгуд Смит, противостою безумию, пока Песчанникоф не начинает бить меня ногой по ребрам.
Это больно, хоть нога и босая.
Приходится подчиниться и, вскрикивая, идти к тамбуру. По пути мне встречается затянутый в пленку и неподвижный Корстка. Я с содроганием понимаю, что он мертв. Определенно, русский не любит церемониться.
Господи, мы попали во власть сумасшедшего!
Зачем, о, зачем его сунули к нам пятым номером? Возможно, он и спас нас лишь для того, чтобы реализовать свои дикие фантазии. Бедная Энни!
- Стой!
Я замираю. Песчанникоф надвигается и наворачивает на меня одеяло из желтой блескучей фольги.
- Это все, что есть, - говорит он.
Я не благодарю. Я гордый. Меня сейчас выгонят на мороз.
Песчанникоф тем временем подходит к Кагаве и выговаривает ему что-то тихим голосом так, чтобы мне не было слышно. Видимо, это угрозы. Японец слабо шевелит руками, потом кивает своим кульком.
- Идем, - обращается ко мне русский.
Ему приходится подгонять меня. Раз! - хлопает дверь тамбура. Два - мигает лампа, разрешающая выход.
Мы идем в обход купола. Снег летит и катится. Я семеню за русским, который широким шагом собственника меряет землю.
- Здесь ни хрена не установлено, - остановившись, наклоняется ко мне Песчанникоф. - Ни генератора воздуха, ни синтезаторов. Силовая установка - дерьмо.
- Но как же... - выдыхаю в одеяльную щель я.
- Никак. Ты сам видел.
