- А у меня нет профессии, - говорю я. - Так, перебивался случайными заработками. Был распространителем флаеров, выгуливал собак, играл ковбоя в аттракционе "Дикий запад". Много где побывал.
Песчанникоф заводит глаза к вершине купола.
- Да, детка, - бархатным голосом вдруг произносит "Sex-o-matic 57". - Все, что скажешь, детка. Ты восхитительна, детка.
Пластиковые ягодицы его елозят по полу.
- У него нескорько сменных насадок, - шепчет мне на ухо Кагава.
Не о русском, понятно.
Год двадцать пятый, день чет... да, четвертый. То есть, ночь третьего дня.
Отчет Джона Элгуда Смита, добровольца из Рочестера, Минесота.
В пакетах, что я принес из тамбура, оказались легкие матерчатые комбинезоны. Мы облачаемся в них и становимся похожими на членов одной команды. Что, впрочем, верно, и так. У каждого на спине надпись одного из спонсоров экспедиции.
"Liposome energy".
Я думаю, что рекламировать фирму, которая, наверное, давным-давно рассыпалась в прах, является верхом идиотизма.
Песчанников объявляет ночь.
Мы укладываемся на полу рядком, вокруг силового контура. Снег уютно шуршит о купол снаружи. Тускло светят несколько панелей. Пофыркивает генератор.
- Так, - говорит Песчанникоф, - план работ на завтра. Завтра...
Он встречается со мной глазами и поворачивается на спину.
- Завтра завтракаем и потрошим ближние контейнеры. Две партии по сорок пять минут. Сначала со мной идет японец, затем Смит. Затем снова японец.
- А я? - спрашивает, приподнимаясь, Энни.
- Ты остаешься на хозяйстве.
- И что мне здесь делать?
- У нас три дыхательные маски с часовыми баллонами. Баллонов - десять. Будешь заряжать использованные, я покажу.
Далее Песчанникоф говорит о том, чтобы разделить пищевые концентраты, витамины и стимуляторы на порции для четырех человек из недельного расчета. Свободный от ходки к контейнерам должен набрать снега. Хотя бы в пакеты или в тот же ящик из-под кислородного генератора. Не известно еще, где и когда они найдут станцию синтеза. Если она вообще есть. Так что снег - единственный пока источник воды. Ничего, растопим, сделаем экспресс-анализ, вскипятим, обеззаразим, испытаем на добровольце.
Потом - сортировка найденного. Инструменты, одежда, запасные части - все в строгом порядке. Никакой анар...
Я засыпаю, не дослушав. Мне снится, как одна из оставшихся на Земле девчонок, рыженькая Рут МакМеррит, прижимается ко мне со спины, щекочет шею, царапает ее тонким пальчиком.
- Не шали, - шепчу я ей.
- Да, детка, - отвечает она. - Как хочешь, детка.
И голос у нее мужской, хорошо поставленный.
О, мой первый кошмар.
Проснувшись, я думаю, что Рут давно уже нет в живых. Эта простая мысль, словно в темный колодец, ввергает меня в жуткую депрессию. Я таращусь на купол, и мне хочется перепилить себе горло. Зачем мы здесь? Зачем?
Год двадцать пятый, день четвертый, теперь уже точно.
Отчет Джона Элгуда Смита, добровольца из Рочестера, Миннесота.
За завтраком из трех таблеток и двух плиток концентрата я объявляю, что никуда не хочу идти. Три серые липосомы смотрят на меня, и на их лицах читается сомнение в моем душевном здоровье.
- К нам никто не прилетит, - говорю я. - Смысл что-то делать? Нас отправили и забыли. Все. Двадцать четыре световых года.
Песчанникоф хмыкает.
- И что?
- Мы здесь навсегда! - выдыхаю я.
- Джон! Зачем ты это говоришь? - восклицает Энни, и глаза ее полны слез.
- Но это правда, правда! - говорю я. - Корстка, и тот был умнее. Думаю, он сообразил еще до старта, что все это профанация! Поэтому вместо него сунули этот... этот... фаллоимитатор!
- Но мы живы, - говорит Кагава, притягивая Энни к себе.
Она плачет у него на плече.
- О, да! - вскакиваю я. - На планете, где мы в результате и сдохнем! В куче хлама, которую выкинули вместе с нами!
Песчанникоф со вздохом поднимается.
- На минутку.
- Что?
- Ш-ш-ш.
Что-то таинственное показывая лицом, русский увлекает меня к тамбуру. Когда дверь за нами с лязгом захлопывается, отделяя нас от членов нашей липосомьей группы, он без раздумий бьет меня в живот.
Пыф-ф!
Драгоценный воздух улетучивается из моих легких. Согнувшись, я, будто рыба на песке, открываю рот и пучу глаза.
- Ты мне панику будешь сеять, сука?
Песчанникоф добавляет мне по почкам и опрокидывает ногой на пол.
- Никаких мне умрем и напрасно, понял? - шипит он.
Я не уверен, что понял, потому что все еще пытаюсь вдохнуть.
В голове у меня как под стробоскопом мелькают какие-то незначительные эпизоды, вроде украденного со стойки в одном из лондонских баров бокала пива. Я тогда отвернулся, тихо отошел в сторонку и выдул его в один присест. Дерьмо, это никак не подходит под расхожую фразу: "Вся жизнь пронеслась перед глазами".
О-о-о.
Воздух наконец наполняет меня. Он пахнет горьким пластиком и мокрой резиной, но, господи, как он сладок!
Песчанникоф не дает мне в полной мере насладиться мгновением и, подняв, прижимает к стене.
- Ты вообще жить хочешь? - спрашивает он.
- Хочу, - выдыхаю я.
- Значит, никакого нытья.
- Это - тоталитаризм.
- А как же! - скалится Песчанникоф. - Мы - маленькая тоталитарная колония.
Я молчу. Русский смотрит на меня взглядом энтомолога.
