- И что делать?
Песчанникоф машет рукой в сторону, где из поземки и снежных завихрений проступают оранжевые пятна.
- Там контейнеры с оборудованием. Первое - это регенератор найти. Кислорода здесь всего двенадцать процентов. Плюс примеси. Сдохнем ни за что. У нас запасов на час, полтора осталось, так что сам думай.
Думать я почему-то не могу. В голове шумит. Я бреду за русским, стараясь наступать в лунки его следов. Песчанникоф идет сквозь ветер, словно его нет, в то время, как мое одеяло пытается улететь. Я едва удерживаю его скрюченными руками.
Пятно контейнера выплывает неожиданным и желанным призом. Одним углом контейнер зарылся в землю и накренился. В результате снега намело до самой крыши, а перед створками вырос сугроб высотой около метра.
Песчанникоф опускается на колени и принимается отгребать снег. На мгновение он поворачивает голову и рявкает:
- Помогай!
- Я не уверен... - говорю я.
- Пну, - угрожает он. - Запинаю до смерти.
Мне приходится отпустить одеяло. Желтой тенью оно пропадает в зыбкой серой круговерти.
- Дурак, - шипит Песчанникоф, - подложил бы под колени. Это, сука, тебе не расходный материал.
Мы отбрасываем снег. Мой правый бок, подставленный ветру, быстро немеет. Потом немеет бедро.
- Шевелись! - орет Песчанникоф.
Сам он работает двумя руками.
- Р-раз! Р-раз! - командует он мне.
Снег взрывается дымными шлейфами, круглыми брызгами. Опадает, летит за спину.
Неожиданно я замечаю, что, энергично двигаясь, вполне согрелся в своей пленке и даже как-то вспотел. Мы полностью освобождаем одну створку, и этого русскому, кажется, довольно. Он поворачивает ручку запорного механизма.
Створка открывается. В контейнере царит холодная тьма.
- Погоди, - говорит Песчанникоф.
В пальцах его появляется стерженек химического светильника. Он дает резкий зеленоватый свет.
- Откуда? - спрашиваю я.
Песчанникоф пожимает плечом.
- Из спас-чемоданчика.
В глубине контейнера перекрещиваются и распадаются, множатся тени. Распорки и противоперегрузочные сетки, несмотря на крен, удерживают груз на местах. Забираясь все дальше к противоположному торцу контейнера, Песчанникоф скоро начинает ругаться. Техника кажется ему или старой, или ломаной, или бесполезной.
- Дерьмо, дерьмо, дерьмо, - комментирует он.
Дальше из него сыплются лишь русские слова, колкую энергетику которых я чувствую даже у створки. Пожелания насыщенной сексуальной жизни тем, кто занимался комплектацией нашей добровольческой экспедиции, как я догадываюсь, содержат описания их беспорядочных половых связей с окружающей средой и с самим оборудованием.
Он реально псих.
- Ничего? - спрашиваю я, когда Песчанникоф замолкает, чтобы разглядеть маркировку очередной рухляди.
- Иди сюда, - говорит он.
Я опасливо скольжу по наклонному полу, хватаясь за сетки и углы вспененного пластика. Песчанникоф вытаскивает из черного короба цилиндрическую дуру метра полтора в длину и вручает мне.
- Неси.
- Один?
Я перехватываю дуру поперек, и тяжелый конец ее едва не опрокидывает меня на спину. Песчанникоф с руганью возвращает мне вертикальное положение.
- Не урони, сука.
- А куда? Я не знаю...
- На! - Он сует мне под мышку химическую лампу. - Выходишь и забираешь левее, понял? Светлячок, сука.
Я иду. Цилиндр обжигает руки холодом и тянет вниз. В нем килограммов пятнадцать. От лампы нет никакого толка, но потерять ее страшно. На выходе из контейнера ветер бьет в лицо. В пятне зеленого света появляются и пропадают летящие льдинки.
Влево, вспоминаю я, забирать левее.
Мне становится смешно, пока я бреду бог знает куда, возможно, потеряв уже всякое представление о направлении. Я думаю, что похож на человека, укравшего фаллос у металлической статуи. Глупо, да?
Закругляющаяся стенка станции на несколько секунд вводит меня в ступор. Потом я торопливо загребаю ногами к тамбуру. Дошел! Добрался! Пропихнув внутрь цилиндр, я кое-как закрепляю светильник за решетчатым кожухом над люком.
В тамбуре меня начинает бить дрожь. Я оттаиваю, намерзшая ледяная корка осыпается с плечей. Ни за что, ни за что больше не выйду наружу! Это надо быть совсем уже больным на голову. Я стучу зубами. Б-б-больным.
Кагава и Энни встречают меня радостными объятьями. Поскольку дуру я не выпускаю из рук, наша встреча полна забавного символизма. Пленка шуршит о пленку.
- Джон, ты жив!
- А мы уже думари: все.
- Постойте, - говорю я, - постойте, дайте я положу.
Японец помогает мне аккуратно опустить цилиндр у стены. Пятна мочи желтеют у него на уровне коленей.
- А где русский?
- Там, - я киваю в сторону тамбура.
- Ты видел Корстку? - разворачивает меня к себе Энни.
- Нет.
Я стараюсь не смотреть на ее грудь.
- Это не Корстка! - сообщает мне Энни.
- А кто?
- Посмотри!
Она тянет меня к лежащему. Корстка или не Корстка не шевелится. Под пленкой белеет лицо. Глаза закрыты.
- Да, это не Корстка, - говорю я.
У нашего словака, словенца, венгра была борода. Здесь никакой бородой и не пахнет. Мало того, мне кажется, что человек этот ростом где-то с меня и гораздо щуплее Корстки.
- Смотри, - говорит мне Энни и слегка поддает лежащему ногой.
В не-Корстке что-то дребезжит.
