Минус четыре.
– Все целы? – спросил Прилепко.
Обошлось без серьезных ранений, не считая царапин, вроде как у меня, ссадин и ушибов. Женщины и профессор Лебедев в изнеможении опустились на скамью вдоль стены. Старик все никак не мог отдышаться после пробежки и держался за сердце. Демьянов занял позицию у выхода на задний двор, Абрамцев у двери, выходящей в зал. Оттуда, через разбитую витрину и дверной проем главного входа, виднелась и простреливалась небольшая парковка перед входом в магазин. К черному же входу можно было прокрасться лишь поодиночке или вереницей, как пробирались мы. Это место годилось для обороны.
– Что теперь? – спросил полковник Еремеев.
– А что теперь? Ждем…
Вы спросите – почему мы не вызвали помощь по рации? Была у нас рация в одной из машин, но закрепленная на приборной панели. Слишком громоздкая, чтобы таскать с собой. Последний сеанс связи состоялся после того, как мы взяли пассажиров и направились вон из города. Но как только «газики» оказались в руках бунтарей, связь с нашими войсками, удерживающими аэродром, была потеряна. Рано или поздно нас хватятся, может, даже начнут искать, но рассчитывать на скорый приход помощи не приходилось. К тому же, солнце уже клонилось к закату, а в темноте в город не сунется и взвод спецназа.
Через считанные минуты вокруг нашей крепости послышались голоса, замелькали черноволосые головы туземцев и красные повязки боевиков. После одной глупой попытки ворваться внутрь, в которой они потеряли троих или четверых, боевики отступили и больше под пули не совались. Торопиться им было некуда. А спустя час с нами соизволили вступить в переговоры…
Вы, должно быть, уже утомились слушать мою многословную болтовню со всеми подробностями и деталями той военной операции в Вальверде, и все гадаете – когда же начнется нечто загадочное или странное, из-за чего я был вынужден хранить молчание целых полвека. Потерпите, осталось немного. И будьте снисходительны к старому вояке, если я не вспомню, как сражались и погибали мои друзья, то никто не вспомнит.
– Орут что-то, кажись по-английски, – сообщил наблюдавший за улицей Сашка Абрамцев.
– Он все время орут, – заметил охранник из дипмиссии. Как его звали память не сохранила, да и не уверен я, что он представлялся, – Как на птичьем базаре.
– На этот раз явно чего-то хотят от нас. Гомон стих, а кто-то один орет. Кто у нас по-английски лучше шпрехает?
Подозреваю, что Еремеев отлично знал английский, но предпочел это скрыть. Не на местном же наречии он общался с туземцами в бытность военным советником. А если знал местный язык – тогда и английский ни к чему, мог и так с ними поговорить. Но полковник промолчал, кэгэбэшник тоже промолчал, а из оставшихся бойцов кое-какими знаниями мог похвастать только я.
В криках, доносящихся с той стороны улицы, мне и правда удалось разобрать некий намек на желание обсудить сложившуюся ситуацию. Выходить из-под защиты каменных стен ужасно не хотелось, особенно учитывая, как и чем кончилась предыдущая попытка договориться. Но я рассудил, что имеет смысл цепляться за любую соломинку, что даст хоть мизерный шанс на выживание нам и нашим подопечным. Кроме того, это была возможность оценить обстановку и силы противника, ну и просто передышка.
Отложив автомат, я медленно прошел через помещение разгромленного магазина, время от времени выкрикивая по-английски:
– Не стреляйте! Я выхожу без оружия!
У входа в магазин валялись тела, растеклись лужицы крови. На них, как обычно в жару, моментально слетелись мухи. Один из боевиков, кажется, был еще жив и тихо стонал. Восставшие проявляли поразительную беспечность в отношении своих раненых, попросту предоставляя их своей судьбе.
Выйдя на улицу, я отошел на несколько шагов от трупов и остановился, осматриваясь. Из окон и дверей здания напротив на меня молча пялились бунтари с красными повязками. Справа и слева улицу заполонили зеваки, готовые в любой момент превратиться в орду линчевателей. Ирония в том, что мы-то были белыми, а они – наоборот. Впрочем, люди с любым цветом кожи умирают одинаково, а кровь у всех красная.
На этот раз общаться пришлось с другим боевиком. Тот, с кем пытался договориться майор Шемякин перед блокпостом, то ли погиб в перестрелке, то ли просто уступил место старшему по званию, если у бунтовщиков все еще сохранилось подобие субординации. Парламентер не представился. Это был здоровенный детина с копной черных нечесаных волос, как у Че Гевары. Этим сходство и ограничивалось, но я, пожалуй, окрещу его «Эрнесто», чтобы не называть все время боевиком или главарем боевиков.
– Вы убили много наших людей! – без долгих предисловий заявил Эрнесто, не проявляя, впрочем, особого интереса и сочувствия к тому боевику, которого мы не совсем убили, – Вы за это заплатите, собаки!
– Если обвинения и угрозы – все, что ты хочешь мне сказать, то говорить нам больше не о чем, – ответил я.
Эрнесто сплюнул, едва не попав мне на ботинки.
– И долго вы собираетесь там отсиживаться? – спросил он.
– Пока не дождемся помощи, – ответил я, – Она может подоспеть в любую минуту.