Полторы бутылки спустя мы уже вовсю изображали из себя подростков на последнем ряду в кино. Бокалы были благополучно забыты, мы передавали бутылку из уст в уста, ужин тоже приказал долго жить, тем более что и в целости да сохранности выглядел жалко и неубедительно на фоне трех бутылок крепленого вина, так что нам осталось только одно: закусывать пьяными поцелуями. Уже сейчас, отвечая на его жадные и голодные поцелуи с не меньшим пылом, я представляла, каково мне будет с губами Джессики Рэббит. Его рука скользнула под свитер, что было несложно, ибо он был мало того, что велик, так еще и по задумке дизайнера растянут. Я села к нему на колени и прижала к шпалере, которая так и напрашивалась на проверку на прочность.
Дверь скрипнула, и мы услышали чьи-то голоса, замерли, надеясь, что за маскировкой нас не заметят, и затаились в ожидании того, что последует за звуковыми эффектами. Я даже отсела подальше, чтобы Бенедикт мог не изображать продолжение растения, во избежание обвинения в порче имущества испанской короны. Но пока мы расползались по углам, задели бутылку, которая, шурша и позвякивая, покатилась по песочному наносу на крыше. Это показалось нам дико смешным, и мы затряслись от приступов беззвучного смеха, который грозил перейти в очень даже звучный и запороть всю конспирацию.
Но гости не обращали на нас внимания, они что-то активно и громко выясняли, поскольку никто из нас не знал испанского, понять, что они выясняют или по поводу чего изъясняются, было невозможно. С тем же успехом и интонациями они могли как изъясняться друг другу в любви до гроба, так и выяснять, какой Эстебан убил какую Кончиту из какой ревности, кто виноват и где теперь закапывать труп. Мы решили не мешать столь интимному разговору на повышенных тонах и тихо убраться в номер, пока нас не призвали в свидетели. Мы неуклюже собрали бутылки с покрывалами и, пошатываясь, направились к выходу.
***
После стрессового утра, а точнее пяти минут паники, пока я не могла найти белую футболку с моими любимыми «ред буллами», мы наконец-то оказались на треке. Не то, чтобы мы опоздали, но если своей короткой истерикой я вымотала даже себя, то для Бенедикта, который избавился от истерящей барышни, что не просто сменила гнев на милость, а еще и замолчала от восхищения происходящим, «наконец-то» было очень подходящим временем появления на автодроме. Мы потихоньку подходили к боксам, я все больше превращалась в ребенка, которого впервые привели в зоопарк посмотреть на экзотических животных. Да, сравнение ни к черту, зато ощущения схожи.
Мы подошли к самому хвосту боксов, как в прямом, так и в переносном смысле, к Caterham. Бенедикт тут же умелся с кем-то поболтать. Что за черт? У них там что британский джентльменский клуб по интересам? Клуб любителей древностей? То Фассбендер там зубоскалил, теперь этот чему-то несказанно рад. Я боролась с желанием разгадать тайну британского мужского единодушия и суеверным страхом перед столь неудачной командой. Мои колебания прервал бодро шагающий в светлое будущее Гийом Роклен.
- Роки, - крикнула я, но тут же опомнилась, что не в моем положении называть так гоночного инженера Себастьяна Феттеля. – Мистер Роклен.
Он не слышал меня и весь в своих мыслях отдалялся все дальше, я крикнула Бенедикту, чтобы искал меня в начале пелотона, и побежала за ходячим автографом, тем более что где-то в тех боксах пребывал и мой любимый шеф на сегодня, Джереми Кларксон. Он о чем-то мило болтал с Хорнером, скорее всего о том, как бы прокатить Дэни на Дансфолде.
Я догнала Гийома на половине дистанции. Если учесть, что я еще и кричала все это время, то моя физическая форма близка к человекам, принявшим суперсыворотки. Он снял наушники, рассеянно посмотрел на меня и на маркер. Я повторила просьбу, протянула ему маркер и даже указала на место на майке, где бы хотела заиметь росчерк самого гоночного инженера четырехкратного. Наконец он улыбнулся, исполнил все в лучшем виде, да еще и со смайлом, и я составила ему компанию до самих боксов. Там над новым болидом колдовали механики. И меня стукнула идея: а почему бы не собрать на этой снежно-белой и пахнущей ополаскивателем с альпийской свежестью майке немного машинного масла, бензина и приветов от всей команды.
К тому времени, как из сервисных помещений появился Джереми с уже начинавшим изрыгать пламя в мой адрес Кристианом Хорнером, я получила почти полный набор автографов. На спине расписывался последний, тестовый пилот. Вокруг царила атмосфера веселого беспорядка, я перешучивалась с ребятами на предмет того, что будет, когда место на спине и животе закончится.
- Тогда я сниму майку, и кому-то придется расписываться на безжизненном куске ткани, ибо подпись груди мой мужчина не выдержит.
- Что я там не выдержу, Хеллс, - поинтересовался нарисовавшийся к началу спектакля «Все посторонние: вон!» от сурового директора Хорнера.
