— Моя любимая картина называется «Две Фриды». В принципе, этим все и сказано. На ней две Фриды сидят рядом на скамейке. На одной — длинное белое платье с кружевным верхом и высоким воротником, а на другой… Не помню. Что-то более свободное. Но самое интересное — что на картине видны их сердца. Они то ли просвечивают изнутри, то ли вытащены наружу. Картина немного жутковата, как и многие другие ее полотна, но еще она по-настоящему впечатляющая и красивая.
— Я бы хотела на нее посмотреть.
— Могу найти. Подожди секунду.
Я открываю глаза.
Мы сидим в моей комнате.
Руки больше не дрожат.
Мейбл берет с моего стола ноутбук и принимается за поиски. Затем садится поближе и ставит ноутбук нам на колени. Картина выглядит почти так, как описала ее Мейбл, только кое-что она забыла: позади Фрид — серо-синие штормовые облака.
— Не могу понять, — говорю я, — беда надвигается или уже миновала.
— Или только что грянула, — подхватывает она. — Что-то не так у них с сердцами.
Сердца женщин соединены тонкой красной линией. Кровеносным сосудом. Кровь течет к Фриде в белом платье, а в руке у нее ножницы.
— Смотри, у этой сердце внутри, и оно изранено, — указываю я. — А у другой сердце, кажется, снаружи… Оно все еще цело.
— Ты права, — соглашается Мейбл.
Другая Фрида тоже что-то держит.
— Что у нее в руках?
— Это крохотный портрет Диего Риверы[20]. Она нарисовала картину во время их развода.
— Так значит, эта картина — об утрате, — подытоживаю я.
— Думаю, да, — отвечает Мейбл. — Мой преподаватель говорит так же. Но разве это не слишком просто?
Я поворачиваюсь к ней.
—
Она улыбается.
— Ну разумеется.
Я снова смотрю на экран.
— Может, картина в самом деле так проста, как кажется. Раньше она была одним человеком. У нее были целое сердце и любимый мужчина. Все было легко. А затем что-то случилось, и она изменилась. Теперь она ранена.
— Ты пытаешься мне что-то сказать? — спрашивает Мейбл. — Наконец-то отвечаешь мне? Если тебе удобнее изъясняться таким образом, я с радостью найду кучу других картин для анализа.
— Нет, — говорю я. — То есть в какой-то степени да — я понимаю ее чувства. Но я не пытаюсь тебе ничего сказать. Просто смотрю на картину.
— Больше всего мне нравится то, что они держатся за руки прямо в середине картины. Это особенно важно. Я думаю, в этом весь смысл.
— Ноу этого жеста может быть много значений.
— Например? Я думаю, что Фриды просто до сих пор связаны. Даже если она изменилась, она осталась собой.
— Может быть, — говорю я. — А может, здесь кроется нечто иное. Например, целая Фрида пытается притянуть к себе раненую, будто хочет исправить то, что случилось. Или раненая Фрида тянет прежнюю себя в новую жизнь. Или они почти уже отделились друг от друга и держатся за руки за миг до того, как окончательно расстанутся.
Мейбл смотрит на картину.
— Напомни, почему ты решила поменять основной предмет?
— Потому что лучше, если окажется, что их соединенные руки и правда символизируют лишь крепкую связь, — тогда не нужно думать о других вариантах. Разве нет?
— Нет, — отвечает она. — Совсем нет. Гораздо лучше видеть, что в одной картине может быть целое множество смыслов. Теперь я буду любить ее еще больше.
Она откладывает ноутбук на кровать. Потом встает и пристально смотрит на меня.
— Серьезно?
И тут комната погружается во тьму.
Мы решаем, что беспокоиться не о чем: хоть в комнате и становится холоднее, у нас есть куртки и одеяла. Если будет совсем худо, пройдемся по комнатам и соберем свечей. Пока же мы зажгли свечки-таблетки, которые отыскали в ящике у Ханны.
Наши телефоны еще заряжены, но мы ими почти не пользуемся, да и в любом случае вайфай уже не работает.
— Помнишь, как вырубили электричество в девятом классе?
— Я тебя еще всю ночь донимала своим чтением.
— Да, ты читала Сильвию Плат[21] и Энн Секстон [22].
— Точно. Всякие мрачные стихи.
— И забавные тоже.
И дерзкие, добавляю я. Помню, какой мощный заряд заключался в этих текстах, — я чувствовала в них опасность и силу. Особенно в «Леди Лазарь» и «Папочке» Энн Секстон, а еще в ее переложениях сказок.
Кстати, мы слушали записи Сильвии Плат на литературе, и, оказалось, ее голос звучит совсем не так, как я представляла.
Я знаю эти записи. Обычно я слушаю их онлайн поздно ночью. Каждое ее слово — как удар кинжала.
— А как ты его представляла? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
— Наверно, как твой.
Мы снова замолкаем. Становится все холоднее, и в душе нарастает тревога. Вдруг мы не сумеем открыть замки? Вдруг электричества не будет еще несколько дней? Вдруг мы так замерзнем во сне, что не сможем вовремя проснуться и спастись?
— Пожалуй, стоит выключить телефоны, — говорю я. — На случай, если они нам понадобятся позже.
Мейбл кивает. Она смотрит на мобильный. Интересно, хочет ли она сначала позвонить Джейкобу? Свет экрана озаряет ее лицо, но я не могу разобрать его выражение. Затем она нажимает кнопку, и лицо вновь растворяется во мраке.
