Но эта мысль звучит все отчетливее. Дыхание Мейбл выравнивается, она засыпает, а у меня в голове по-прежнему роятся мысли. Я не отвечала на ее эсэмэски. Не перезванивала и даже не слушала голосовые сообщения. Она проделала весь этот путь в Нью-Йорк, чтобы позвать меня домой, а я даже не могу выдавить из себя «да».
Я лежу так около часа, пока не лопается терпение.
Еще не все потеряно.
У нас еще есть время.
Двадцать минут спустя я возвращаюсь в комнату с двумя тарелками, на которых лежат идеально поджаренные кесадильи со сметаной и сальсой. Локтями я прижимаю две банки грейпфрутового лимонада. Толкаю дверь — Мейбл, к счастью, уже проснулась. Она сидит на кровати Ханны и смотрит в окно. Непроглядная белизна. Весь мир, должно быть, впал в спячку.
Заметив меня, Мейбл вскакивает и помогает разложить тарелки и лимонад.
— Я проснулась от голода, — говорит она.
— В местных магазинах нет
Она откусывает кесадилью и одобрительно кивает. Мы открываем лимонад: хлопок, шипение. Я пытаюсь понять, в каком она настроении и спало ли между нами напряжение, потому что хочется просто спокойно посидеть рядом. Мы жадно едим в тишине, лишь пару раз прерывая молчание замечаниями о снеге.
Интересно, будет ли у нас снова все в порядке. Надеюсь.
За окном темнеет. Мейбл разглядывает пеперомию.
— Кончики листьев розоватые, — говорит она. — Только сейчас заметила.
Давай проверим, как она смотрится в новом горшке. — И с этими словами подходит к сумке с покупками из гончарной лавки.
— Не открывай! — останавливаю ее я. — Там есть кое-что для тебя.
— Как это? Я видела все, что ты купила.
— Не все, — говорю я, загадочно улыбаясь.
Кажется, я ее обрадовала и удивила. Она смотрит на меня как прежде.
— У меня для тебя тоже кое-что есть, — признается она. — Но подарок дома, так что тебе придется поехать со мной, чтобы его забрать.
Я невольно отвожу взгляд.
— Марин, — говорит она. — Я чего-то не знаю? У тебя отыскались какие-нибудь родственники? Есть какое-то тайное общество, секта, что-то в этом духе? Просто, насколько я знаю, у тебя никого нет. А я предлагаю кое-что хорошее и
— Я понимаю. Прости.
— Мне казалось, тебе нравятся мои родители.
— Конечно, нравятся.
— Посмотри. — Она включает телефон. — Мама мне прислала. Это должен был быть сюрприз для тебя.
Она показывает мне экран.
Дверь, на которой причудливым почерком Аны написано мое имя.
— Комната для меня?
— Они всё для тебя обустроили.
Я знаю, почему она злится. Ведь нет ничего проще, чем сказать «да».
И я бы хотела это сделать.
В их гостевой комнате ярко-синие стены — и это не краска, а пигмент самой штукатурки. Потертый деревянный паркет. На нем можно без угрызений совести оставлять царапины. Я представляю, как буду жить вечным гостем в этой комнате, спускаться босиком на кухню, чтобы налить себе чашечку кофе или стакан воды. Буду помогать им готовить вкуснейшие ужины, собирать пучки шалфея и чабреца в садике у крыльца…
Представляю, как все будет выглядеть, чем буду заниматься, — но все равно что-то не так.
Я не могу согласиться.
Я только научилась жить здесь.
Жизнь такая тонкая и хрупкая. Внезапные перемены могут разбить ее вдребезги.
Бассейн, привычные магазины на привычных улицах, «Стоп-энд-шоп», общежитие, здания колледжа — все это столпы моего спокойствия, которое пока недостаточно крепко.
Покидая колледж, я никогда не поворачиваю направо, чтобы не оказаться слишком близко к мотелю. Я не могу вообразить, как сажусь на самолет до Сан-Франциско. Это все равно что лететь к руинам. Как мне объяснить это Мейбл? Объяснить, что даже хорошие места населены призраками. Меня пронзает ужас при мысли о том, что я вновь подойду к ее входной двери или сяду на тридцать первый автобус. Я не могу спокойно думать о своем прежнем доме или океанском побережье.
— Эй, — мягко окликает она меня. — Ты в порядке?
Я киваю, хотя вовсе в этом не уверена.
Тишина моего дома. Нетронутая еда, оставленная на столе. Острое чувство паники от того, что я теперь одна.
— Ты дрожишь, — говорит Мейбл.
Мне надо поплавать. Нырнуть в воду. В ее покой. Я закрываю глаза и пытаюсь ощутить его.
— Марин? Что происходит?
— Я просто пытаюсь… — начинаю я.
— Что пытаешься?
— Можешь мне о чем-нибудь рассказать?
— Конечно.
— О чем угодно. Расскажи о каком-нибудь предмете в колледже.
— Хорошо. Э-э… Я буду изучать историю искусств… Как факультатив. Мне страшно нравится мексиканское искусство, отчего мама просто счастлива. Я обожаю Фриду Кало[19]. Ее картины такие… сильные. Все эти автопортреты и крупные планы… Иногда у нее на картинах изображены еще и животные — обезьяны или странная лысая собака. А есть картины попроще… Ну как? Помогает?
Я киваю.
