– Я думала, ты отменишь выступление, если не будет костюмов, – горячо прошептала она папе в ухо. – Потому что Ломику нельзя на сцену. Он боится брать ножи, понимаешь? Ему становится больно вот здесь, – Малинка приложила ладонь к груди. – Никто не видит, но я чувствую. Это всё из-за меня, пап. Из-за того, что я отняла у него ножи и поранилась…
– Так вот в чём дело! – воскликнул папа и замер, прислушиваясь, не разбудил ли кого. – А мы-то с мамой ломали голову – понять не могли, что происходит и чем помочь… Но что же нам делать? Шоу – последний шанс поправить наши дела. Нам просто необходим седьмой дар Гектора Фортунатоса – богатство, которое он обещал. Иначе, – папа заглянул Малинке в лицо, – придётся совсем туго. Видишь ли, сегодня мне звонил адвокат. Он собирается приехать сюда, и, по-моему, с дурными вестями. Скорее всего, долгов оказалось больше, чем я думал. Наверное, придётся отдать наш домик на колёсах.
– Ой, папа… – Малинка часто заморгала красными от слёз глазами.
Папа погладил дочку по волосам:
– Не бойся, я поговорю с твоим братом. А ты верни костюмы. И ключи от машины. Идёт? По-моему, Эдуард Маркович побаивается сюда приезжать из-за маминых котиков.
Малинка кивнула и выпорхнула на улицу. Папа остался в домике. Он долго смотрел на макушку сына, представляя, что пришлось пережить Ломику. И не находил слов, чтобы попросить сына метать ножи. Папа вышел из домика подумать на свежем воздухе. Он и не догадывался о том, что Ломик, прикрыв ресницы, слышал каждое слово Малинки и папы.
Малинка, милая… Как же она мучилась всё это время! Как за него волновалась! Ломик почувствовал, что хочет крепко-крепко обнять сестру – по-старому, по-близнецовски. У него даже ладони загорелись, словно он уже держит её в объятиях.
Ломик закусил уголок подушки, пытаясь заглушить это чувство. Нет-нет! Он же решил порвать с Малинкой всякую связь. Чтобы ни один нож – ни мысленный, ни настоящий – не посмел её ранить! Ведь ему необходимо метнуть ножи! Не выступи он на шоу, семья останется на улице.
Но как жить без Малинки?
Ах, если бы мама или папа сказали ему, что правильно! Если бы взяли за руку и провели нужным путём!
Но Ломик знал: он сам должен принять решение.
Утром после завтрака папа вошёл в домик на колёсах. Ломик сидел за столом. Перед ним лежали ножи, купленные специально для представления. Они были аккуратно разложены на полотенце. Ломик смотрел на них, сжав кулаки.
– Послушай, сын, – неловко начал папа, припоминая заготовленные слова, – я тут говорил с Малинкой…
– Знаю. Я всё сделаю, – оборвал его Ломик.
– Что? – с удивлением спросил папа.
– Говорю, что всё сделаю. Метну ножи, – пояснил сын, не отрывая взгляда от серебряных лезвий.
– Если ты не можешь, мы… отменим, – попробовал сказать папа, но Ломик полоснул его взглядом.
– Отменим?! Нет. Я всё сделаю, – твёрдо сообщил он.
Папе казалось, что нужно ещё что-то добавить, быть может, просто обнять. Но решительное поведение сына сбило его с толку.
– Хорошо, – сказал папа и вышел из домика.
От этого разговора у него осталось странное чувство. Словно главные слова так и не были сказаны. Всю дорогу до цирка он размышлял об этом и даже пропустил два поворота. Но вот машина остановилась перед цирком – размышлять стало некогда: к ним навстречу уже спешил Эдуард Маркович. Он немного оробел, когда мама выпустила из домика тигров. Однако быстро взял себя в руки.
– Представьте себе, все билеты распроданы! И мэр города обещал быть! С семьёй! – сообщил он, с азартом потирая пухлые ладони. – Осветители на местах, работники сцены ждут заданий, музыканты настраивают инструменты. Да-да, у нас будет свой маленький оркестр! А ещё продавец мороженого и сладкой ваты!
Он хихикнул, сверкая круглыми глазами, словно ребёнок, который задумал шалость. Потом легко распахнул дверь, приглашая карлика и Виражей в цирк. Они вошли и замерли. Холл преобразился до неузнаваемости.
Хрустальная люстра под потолком сверкала и переливалась, отбрасывая на стены радужные блики. Исчезла пыль. Начищенные перила блестели. На месте старой ковровой дорожки раскинулась новая. Вильгельмина Фортунатос с улыбкой смотрела с портрета. Она выглядела посвежевшей, словно холст покрыли новыми красками.
– Невероятно! – воскликнул папа.
– О да, рабочим пришлось потрудиться, – Эдуард Маркович горделиво обвёл холл взглядом.
– Это потрясающе! – от избытка чувств мама обняла Эдуарда Марковича.
Тот зарделся, завертел головой из стороны в сторону и прытко взбежал по ступеням лестницы. Остальные последовали за ним.
В кабинете директора портьера была сдвинута в сторону, открывая большое, во всю стену, окно. Викки тотчас подбежала к нему и с разочарованием фыркнула – зал был пуст. Лишь в стороне от сцены переговаривались музыканты, настраивая инструменты.
– Ещё рано, mia cara, – Гектор Фортунатос появился из медальона и завис рядом. – Зрители придут, обещаю. Вы взяли костюмы? А мою фотографию, что была в сундуке?
Он полетел всё проверять. Потом вернулся к Эдуарду Марковичу.
