— Старший сержант Данилов Степан Васильевич… Степа!.. Вот она, твоя последняя остановка. Даже могилку твою не могу убрать своими руками. Господи, чужие люди убирают…
— Они, мама, не чужие, — замечаю я.
— Должно быть, и впрямь не чужие, если так стараются…
К могиле приближаются двое с разных сторон. От легковой машины командира полка, на которой мы приехали, — шофер Женя Сапожков, веселый, очень общительный солдат, а из дома — молодая девушка. Не доходя до нас, они встречаются, о чем-то разговаривают. Затем вместе подходят к голубой ограде.
— Свейки, — приветствует нас девушка. — Здравствуйте.
— Здравствуй, доченька, — отвечает мама. — Уж не ты ли цветочки-то посадила?
— И я, и мама, и… Тут многие приходят.
— Мама твоя дома?
— Нет…
— Где же она?
Девушка пытается улыбнуться:
— Так есть: вы сюда приехали, а моя мама туда, — девушка машет рукой куда-то в сторону солнца. — Близко от Москвы есть такой город — Волоколамск. Правильно я говорю? Там мой отец — тоже в земле лежит… Мама к нему поехала.
— Кровью все люди на земле на нашей породнились… — в раздумье произносит мама. — На веки вечные!
Женя Сапожков и Зента — так звали молодую латышку — удаляются, чтобы дать нам возможность одним побыть на могиле. Мы с мамой сидим на скамеечке, молча наблюдаем за угловатым полетом бабочек. Оба молчим — так лучше. Мама поднимается первой.
— Теперь на душе будет легче, — говорит она. — Не забыть бы отдать семена бархоток. Я их много привезла — пусть везде тут растут…
В разгаре летняя учеба. Каждый вечер сержант Бондаренко подводит итоги, достигнутые расчетом за день. В конце беседы он не забывает многозначительно покачать пальцем и напомнить:
— Наш первый расчет должен в соревновании тон задавать. Ясно, пушкари? Ну, порядок, если ясно.
Летняя учеба… С каждым днем становимся мы все чернее, а наши гимнастерки, наоборот, на солнце все более бледнеют. Словно колхозники на уборке хлеба, стараемся мы не терять напрасно ни одного часа, ни одной минуты. Но ведь на колхозном поле во время страдной поры даже небольшой дождик — вынужденный отдых. А у нас, воинов, страдная пора еще труднее. Мы выходим в поле при любой погоде. Зимой — в лютые морозы, слепящие метели и слякотные оттепели. Летом — в невыносимый зной, когда на деревьях вянут и сворачиваются в унылые трубочки пыльные листья, в непогоду, когда льют затяжные дожди и раскисают дороги, когда ветры Балтики рвут полы шинелей…
Каждый род войск имеет свои трудности. Однако артиллеристам, кажется мне, достается особенно крепко. При каждой смене огневых позиций надо заново вкапывать в землю орудие, рыть окопы, маскироваться. Едва успеешь оборудовать огневую, как поступает команда открыть огонь. Отстрелялись — и снова смена огневой…
Мозоли на моих ладонях стали особенно твердыми. И я доволен, что учеба — горячая, напряженная — отвлекает меня от грустных размышлений. Что-то не отвечают районные власти на письмо подполковника Левицкого…
Если в свободное от занятий время охватит вдруг щемящая тоска, спешу взяться за любую работу, какая подвернется под руку: еще и еще тренируюсь у панорамы, до голубого сияния протираю оптические приборы, глажу свое обмундирование, вместе с Янисом Лапиньшем иду в полковую библиотеку, чтобы помочь Верочке «подлечить» старые книги.
Верочка обычно встречает меня вопросом:
— Что Екатерина Михайловна пишет, товарищ Данилов? Как там Маруся и Ксана прыгают?
У библиотекарши прямые, цвета ковыля волосы, острое, бледное личико. О моей семье она расспрашивает потому, что близко познакомилась с мамой, когда та жила в одной комнате с нею.
— Все в порядке, — отвечаю я в тон Верочке. — Вам от мамы низкий поклон.
— Спасибо. Ну, а… — Верочка бросает беглый взгляд на Яниса, уткнувшегося в книжку, почему-то краснеет и начинает чаще мигать загнутыми кверху, подкрашенными ресницами. — Ну, а со своей школьной подругой переписку не возобновили?
Я растерянно листаю книжку, почему-то оказавшуюся в моих руках. Не поднимая головы, спрашиваю:
— Верочка, можете быть моим другом?
— А разве я сейчас не друг?
— Давайте на эту тему никогда не распространяться. Хорошо? Я не хочу…
— Быть предметом ненужных разговоров? — подсказывает Верочка. — Так?
— Так.
— Ни одна живая душа не узнает! — обещает Верочка и комично закатывает глаза.
Наш негромкий смех привлекает внимание Яниса. Он ставит на полку томик, который держал раскрытым, направляется к нам.
— Нам пора на спортивную площадку.
— Идите, мальчики, идите, — Верочка становится серьезной и смотрит на меня, как на безнадежно больного.
— Данилов, в канцелярию! — сержант Бондаренко испытующе смотрит на меня и добавляет: — Командир батареи вызывает. Потом доложите мне, как и что.
