Тамара промолчала. Она подумала, что за Алексеем, конечно, не пропадет. А за ней? Чем она будет здесь полезна? Поломались все планы… Когда и где удастся ей применить знания, полученные в институте? Ну что ж…
Размышления Тамары прервал высокий женский голос:
— Сосе-е-душки прибыли! Здравствуйте, мои лапушки! Радость-то какая!..
Маленькая полная женщина в белом с синей каемкой переднике, со светло-золотистыми косами, уложенными на голове короной, вкатилась в комнату и наполнила ее восторженными восклицаниями. Не довольствуясь рукопожатием, она поднялась на цыпочки и расцеловала Тамару.
— Касаточка ты моя сизокрылая! Прилетела… Ведь мне тут посудачить и то не с кем. Соседки какие-то необщительные… Радость-то какая, мои хорошие! Теперь заживем!..
Так произошло первое знакомство Званцевых с супругой командира роты Марией Ивановной.
По ее настоянию старший лейтенант Званцев в тот же день съездил в Солнечное за вещами. «Лапушки мои, зачем же тянуть? Устраиваться надо сразу!» Подписывая путевку, майор Лыков покрутил головой:
— Достанется нам с вами, если полковник Черноусов узнает об этом рейсе! Ну ничего, катай!
Расчет Алексея на то, чтобы на пути в Солнечное и обратно побеседовать с шофером, разузнать от него кое-что о роте, о состоянии дисциплины в ней, не оправдался. Шофер грузовой машины рядовой Магомеджанов оказался на редкость молчаливым человеком. От него невозможно было ничего добиться. Не меняя выражения круглого лица, он произносил одну из трех твердо заученных фраз: «Так точно», «Никак нет», «Не могу знать». Последняя фраза была у него самая излюбленная.
Тамара за время отсутствия Алексея успела перезнакомиться и с остальным «гражданским населением» военного гарнизона. Прежде всего состоялось знакомство со светло-рыженькой, похожей на отца Светланкой Лыковой. Вбежав в квартиру новоселов, которая отделялась от квартиры командира роты коридором, Светланка сбивчиво залепетала, сдерживая слезы:
— Мамочка, она сама покатилась, честное слово, сама!.. Я взяла вот столечко, а банка покатилась — и на пол… Не ругайся, мамочка!..
Тамара не поняла, о чем идет речь, но для Марии Ивановны все было ясно.
— Милые мои, банку с вареньем разбила! — всплеснула она руками. — Носит тебя нелегкая по полкам да по шкафам!..
Мать поспешила на место «аварии», а Светланка осталась. Она сейчас же забыла о происшествии и заинтересовалась никелированными замками на чемодане.
Девочка быстро подружилась с новой тетей. Она сообщила, что скоро приедет на каникулы ее сестра Ирина, привезет куклу, которая умеет разговаривать.
— Вы умеете в куклы играть? — спросила она.
— Умею.
— А вы веселая?
— Кажется, веселая, — засмеялась Тамара, — конечно, веселая!
— Ой, как хорошо! Мы с вами будем водиться. А то с тетей Олей неинтересно водиться.
— Почему?
— Она скучная…
— Отчего же она скучная?
— Отчего? Жизни ей нету, вот отчего.
— Ну, это неправда. Кто же ей жизни не дает?
— Дядя Коля не дает. Так мама говорит.
Пришла познакомиться и тетя Оля, или Ольга Максимовна, жена старшины сверхсрочной службы Пахоменко. Ей можно было дать и тридцать лет и все сорок. Бочком, словно крадучись, переступила она порог, виновато улыбнулась.
— Неудобно мешать людям, но я набралась нахальства… Известно, женское любопытство. Дай, думаю, зайду к новой соседке. Вы уж меня извините…
— Ну что за церемонии! — остановила ее Тамара. — Нас, женщин, так немного тут… Надо жить дружнее — лучше будет.
— Правда, истинная правда.
Гостья присела на краешек табуретки. По впалой щеке ее вдруг скатилась неожиданная слезинка.
— Жить надо по-соседски, по-человечески…
— А чего же вы плачете?
— Не обращайте внимания, это просто женская слабость. Дома-то я редко плачу. Так иной раз вспомнишь про Володю — сын у меня, учится в суворовском…
— Это же очень хорошо, что в суворовском учится!
— Так-то оно так, да ведь известное дело — материнское сердце… На меня и Николай Иванович иной раз прикрикнет. Чего, мол, зря сырость разводишь? Ну ничего, все будет по-хорошему.
— Скучно тут? — спросила Тамара.
Ольга Максимовна оценивающим взглядом окинула стройную фигуру соседки.
— Кто его знает… Вам-то, может, и скучно покажется, а я привыкла. То по дому хлопочешь, огородик вот себе завела, то на базар съездишь в Долгово — восемь километров тут до станции Долгово…
Голос у Ольги Максимовны был мелодичный, певучий, но очень уж ровный, без всяких интонаций. Говорила она так, будто сучила бесконечную пряжу. Казалось, что все она пережила, передумала, и теперь ничто не может ее взволновать, вывести из равновесия.
Мария Ивановна была ей прямой противоположностью. Та ни о чем не умела говорить спокойно. Из состояния гнева и возмущения она могла без всякого труда немедленно переключиться на веселый лад. Только что сердито отчитывала дочь за разбитую банку, но, снова заглянув в квартиру Званцевых, заговорила с радостным удивлением:
— Вот мы и перезнакомились! Скоро за земляникой вместе пойдем… Ух, какая это красота! Мы теперь, касаточки, пожалуй, и Маргошу Фомину поднимем.
— Что за Маргоша?
