– А что я могу вам сказать? – ответила она, закуривая новую сигарету от окурка. – Вы ведь тоже работаете на корпорацию.
Бразилец поднял указательный палец, как бы поправляя её.
– Не ошибайтесь, – сказал он. – Это неправда. Я работаю по заказу корпорации, но не в защиту её интересов. Если бы сейчас я заботился только об этом, а не об истине – я бы сослужил вам очень плохую службу.
–Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, – с похвальной искренностью призналась Ширин Шами. – Это же «Акуарио и Орион» вам платят, верно?
–Да, они платят мне, – сразу же ответил ее собеседник. – Но платят не за то, чтобы я замял дело, а за то, чтобы я докопался до правды, какой бы она ни была. Если вы не знали, скажу вам: возможно, ваш муж стал первым в длинной цепочке необъяснимых убийств, которая может закончиться смертью Ромена Лакруа. А как вы понимаете, ему куда важнее узнать правду, чем продолжать что-то скрывать – если, конечно, есть что скрывать.
–Вы абсолютно уверены в том, что говорите?
–Если бы не был уверен, я бы не взялся за это дело.
Похоже было, что Ширин Шами нужно немного времени, чтобы принять то, что она только что услышала. Она встала, прошлась по палубе корабля, остановилась и задумчиво уставилась на красноватые склоны южных холмов.
Одета в простое темное платье, без макияжа, без украшений, с волосами, убранными под большой платок, она выглядела действительно жалко. Когда она заговорила, её голос был пропитан глубокой горечью.
–Больно осознавать, что для того, чтобы попытаться добиться справедливости и выяснить, почему был убит отец моих детей, нужно было дождаться, пока кто-то важный окажется в опасности, – сказала она, затем обернулась к собеседнику, устроившемуся в огромном белом кресле из лозы. – Хотите, скажу вам кое-что? В глубине души, наверное, я бы даже порадовалась, узнав, что Ромен Лакруа стал последним звеном этой цепочки преступлений.
–Вы не можете говорить это всерьез!
–Вы бы поспорили с этим? – с вызовом спросила она. – Какая мне разница до жизни человека, которого я никогда не видела и который, возможно, в глубине души виновен в смерти Абдулла?
–Но он не виноват, – заметил пернамбуканец. – Если бы был, или хотя бы подозревал, что может быть причастен, он бы не платил такие деньги, чтобы я копался в этом дерьме. Некоторые из его самых преданных соратников и его лучший друг погибли, и я готов поклясться, что он не имеет ни малейшего понятия, что за всем этим стоит.
–Тогда постарайтесь остаться в живых, потому что, судя по вашим рассказам, именно это обычно происходит с теми, кто работает на эту проклятую корпорацию, да смилуется над ней Аллах.
Собеседник явно набрался терпения, покинул удобное кресло и подошёл к ней, опершись на один из вентиляционных люков.
–Я уже говорил, что не работаю на корпорацию, хотя, в конце концов, это не имеет значения. Важно только одно – скажите, не помните ли вы что-нибудь, что может помочь нам распутать этот хренов клубок?
–Что-то вроде чего?
–Откуда я знаю, что именно? – с отчаянием произнёс Гаэтано Дердериан. – Предполагаю, что ваш муж делился с вами какими-то вещами, и мне бы хотелось, чтобы вы постарались вспомнить: не говорил ли он, что происходит что-то странное, что-то, что ему не нравилось?
–Вы имеете в виду что-то незаконное?
–Я имею в виду что-то ненормальное. Законно это или нет – сейчас не важно, это не моя работа. Я следователь, а не судья.
Повисло долгое, тяжёлое и почти мучительное молчание. Казалось, Ширин Шами вела тяжелую внутреннюю борьбу.
Наконец, спустя почти пять минут, она тихо прошептала:
–Я очень устала и мне нужно спокойно всё обдумать. Пересплю с этой мыслью – и завтра поговорим.
***
На следующий день, очень рано, когда большинство техников уже покидали судно, направляясь к месту работы, Ширин Шами всё ещё находилась на том же участке верхней палубы, будто бы вовсе не уходила отсюда, а может, и спала прямо тут, не раздеваясь.
Её глаза казались ещё больше и печальнее, чем обычно, а хрупкость – настолько явной, будто она могла сломаться пополам.
Когда к ней подошёл Гаэтано Дердериан, она внимательно посмотрела на него и, чуть прикусив уголок губ, сказала:
–Я не уверена, что то, что я расскажу, будет важно. Хочу верить, что да, но прежде чем я скажу хоть слово, у меня есть два условия.
–И какие же?
–Имя моего мужа не должно нигде появляться. Моя первейшая обязанность – защищать его память перед нашими детьми.
–Хорошо!
–Вы даёте мне своё честное слово?
–Даю.
–Не знаю почему, но я вам верю. Вы – первый христианин, которому я доверяю. Шестое чувство подсказывает мне, что вы – один из немногих, кому можно верить.
–Благодарю. А второе условие?
Женщина чуть улыбнулась, протянула руку и указала на далёкий берег.
–Вон то.
Пернамбуканец проследил за её пальцем, осмотрел пирс и пляж, потом пожал плечами в полном недоумении:
–Что именно?
–Вон та скорая.
Теперь её собеседник едва смог выговорить:
–Скорая? Какая скорая?
–Та, на которой изображён логотип корпорации. В Рамалле она нужнее, чем здесь. Евреи взорвали нашу последнюю ракетой.