– Ерунда! Не вижу ни малейшего повода для радости в дурацком происшествии.
Дама снисходительно улыбнулась.
– Потому что вы не способны увидеть ситуацию со всех сторон. Но вечером включите телевизор, а там в новостях расскажут о взрыве в метро. И тут вы сообразите: не упади вы утром, не вернись домой приводить себя в порядок, лежать бы вам сейчас в морге, потому что вы спешили как раз на тот поезд, в котором взорвалась бомба. Надо научиться видеть знаки судьбы. Сережа в музей не зря попал, некто рассчитал, что мальчик расскажет вам об экспозиции, вы приедете полюбоваться на библиотеку, узнаете о театротерапии, пройдете курс лечения и избавитесь от трудоголизма. Вот вам вся цепочка.
– Боюсь, – снова поежилась я.
– Право, смешно, – снисходительно улыбнулась Эмма. – Поверьте, это совсем не больно, ни уколов, ни операций Егор не делает, даже таблеток не выписывает.
Я потупилась.
– Меня пугает откровенность, на которую придется пойти. Предположим, я расскажу вслух о своих проблемах, а кто-нибудь начнет меня шантажировать. Наверное, Булгаков делает записи?
– Да, исключительно для себя, они недоступны другим людям, и я ни разу не слышала, чтобы у него возникли неприятности из-за несоблюдения врачебной тайны, – успокоила меня дама.
Дверь в комнатушку распахнулась, вошел стройный седой мужчина.
– Не следует швыряться камнями, если живешь в стеклянном доме, – не поздоровавшись, сказал он, – у каждого в группе своя проблема. Просто скучающих или празднолюбопытствующих у нас нет, я беру лишь тех, кто реально нуждается в помощи. Предположим, вы рассказываете, что убили мужа. А ваш сосед признается, что убил жену. Ну и кто кого будет шантажировать? Обоюдоострая ситуация получается.
На всякий случай я сказала:
– Я давно в разводе и не собираюсь ни с кем идти под венец.
Егор Владимирович улыбнулся.
– Ради примера я сгустил краски.
– Допустим, я мучаюсь совестью из-за совершенного мною тяжкого преступления, – медленно произнесла я, – а у другого члена группы булимия. Его болезнь ерунда по сравнению с моей бедой.
– Совершенно исключено, чтобы в группе произошло нечто подобное! – воскликнул Егор Владимирович. – Коллектив подбирается по принципу одинаковости проблем. Я заумно высказался?
– Нет, вполне понятно, – успокоила я психолога. – Тогда следующий вопрос!
Занимательную беседу прервал звонок в дверь, Эмма Генриховна подскочила.
– Экскурсия! Группа работников книжных магазинов из провинции.
Егор Владимирович встал и предложил мне:
– Хотите поговорить? Первая консультация бесплатная, многим хватает одной беседы, чтобы обрести равновесие.
– Нашу гостью зовут Даша, – прокудахтала Эмма, выходя в коридор. – Она преподаватель французского языка.
Булгаков придержал дверь рукой, мы с ним тоже очутились в коридоре, Егор сделал несколько шагов, распахнул другую дверь и сказал:
– К сожалению, мой французский далек от совершенства, практики не хватает. Устраивайтесь поудобнее, вон то кресло самое уютное. Так какой еще вопрос?
Я опустилась на сиденье и поняла, что оно слишком мягкое.
– Неужели есть люди, которые, убив кого-то, остались безнаказанными и пришли к вам, чтобы избавиться от мук совести? И неужели участие в «Гамлете» может им помочь?
Булгаков рассмеялся.
– Каюсь, грешен, я занимаюсь плагиатом. Беру, допустим, «Отелло» и переделываю на нужный лад. Ну согласитесь, маловероятно, что ко мне на прием явится чернокожий высокопоставленный военный, который задушил молодую жену, блондинку, оклеветанную другим мужчиной. Я с таким случаем пока не сталкивался. Значит, я сделаю Отелло европейцем, а Дездемона, возможно, будет его сестрой, а не супругой. И поймите, главное – не совершить преступление в реальности, а желать его совершить, планировать, вынашивать идею. Подавляющая масса моих подопечных – это те, кто готов преступить черту и мечтает, чтобы его остановили. Хотя бывают и спецгруппы. В них те, кто перешел Рубикон и оказался по ту сторону закона. Теперь о сохранении тайны. Я никогда ничего никому не сообщаю о своих клиентах.
– Рукописи не горят, – сказала я, – истории болезней тоже.
Егор Владимирович бросил быстрый взгляд на компьютер, стоявший на столе.
– Давайте договоримся. Я гарантирую вам сохранение тайны. Ни один мой пациент до сих пор не пожалел, что прошел через групповую терапию.
– Можно с кем-нибудь побеседовать? – заканючила я. – Ну, с теми, кто сюда постоянно ходит.
– Нет, – решительно отрезал Булгаков, – я не разглашаю имен. И, как вы выразились, «постоянно» сюда никто не ходит. Курс рассчитан на срок от полугода до двенадцати месяцев. Потом я вам стану не нужен. К сожалению, у психотерапии, как у любого метода, есть отрицательная сторона. Попадаются пациенты, которые начинают испытывать зависимость от сеансов. Врач для них, словно наркотик. Я всегда жестко предупреждаю людей: «Мы изживаем проблему, и все». Она решена? Мы расстаемся. Постоянно заниматься в театре нельзя.
– А если возникнет новая? – воскликнула я. – Допустим, я вылечилась от тяги к убийству, а через пять лет подцепила аэрофобию? Тогда вы меня возьмете?
Егор Владимирович улыбнулся.
