– Значит, договорились: мы проектируем. Потом попросим вас поговорить с директором, чтобы ускорить изготовление. Если вы найдете время…
– Конечно.
Простились за руку. Хорошие ребята. За три месяца, конечно, не сделают, это они треплются. Да зимой она нам и не нужна, поставить некуда. А что, можно затащить в палату? Вынуть косяки, окно расширить… Виктор может себе докторскую диссертацию сделать на камере. Отличная тема. А то брался за одно, за другое, и все так. Несобранный он какой-то, хотя будто толковый. Дам ему идеи. Намечу эксперименты, план - пусть думает.
Вижу через стекло, опять кто-то идет. Наверное, зовут на прием. Сейчас пойду. Стучат.
– Войдите!
– Здравствуйте, Михаил Иванович!
– Саша! Вот хорошо!
Смотрю как доктор. Не видел недели две. Ничего. Цвет лица здоровый. Отеков не видно. И глаза живые.
Очень приятно видеть эти глаза. Не перестаю удивляться: «Все-таки живой». И немножко страх – не случилось ли чего.
– Не беспокойтесь - пришел по кибернетическим делам.
Все хорошо. Понимает. Знает, что боюсь.
– Отлично, что пришли. - Я снова зову его на «вы», хотя и не хочется. Нельзя. Не пристает к нему фамильярность.
Но нужно идти на прием. Ждут.
– Саша, вы подождите, чем-нибудь позанимайтесь, а я на полчаса схожу в поликлинику…
– Пожалуйста, пожалуйста. Сколько угодно. Я найду дела…
Иду в поликлинику. Впрочем, «поликлиника» – это слишком громко: просто комната при приемном покое и небольшой рентгеновский кабинет. Вестибюль переполнен.
Пробираюсь к рентгенокабинету.
Много знакомых - эти пришли на проверку. Здороваюсь с ними, расспрашиваю - с любопытством и с тревогой. Все хотят, чтобы я сам посмотрел, послушал. Но всех не успеть. И не нужно - опытные помощники.
– Михаил Иванович, посмотрите, пожалуйста, в такую даль ехали… Поди откажи.
– Хорошо, хорошо, подождите.
Ребятишки после операции растут быстро. Будто кран открывается. Кран жизни.
Очень приятно их видеть - выросших, возмужавших, с хорошими лицами. Загорели летом. Матери улыбаются, благодарят.
– Михаил Иванович, вы нас не помните?
Молодая счастливая женщина держит своего мальчишку за руку. Он стеснительно поеживается и лукаво выглядывает из-за матери.
Помню, всех помню. Фамилий не знаю, а лица помню.
– Три месяца я здесь провела с ним, вся извелась. И ссорилась с вами, вы уж извините…
– Что теперь вспоминать… Как дела-то?
Вздорная такая бабенка была, все жаловалась на сестер.
– Хорошо, очень хорошо… Уже в школу пошел Павлик - видите какой? Посмотрите на рентгене?
Вхожу в темноту. Ожидают Мария Васильевна, кто-то из ребят, не различаю лиц. Нужно привыкнуть к темноте.
– Мы уже заждались.
– Ничего. Зато дело интересное. Виктор нашел инженеров, могут камеру сделать. Даже скоро, пробную. Нужно тебе познакомиться с ними, Олег. Ты же что-то в технике маракуешь. Они с тринадцатого завода…
– Обязательно.
(А Марья молчит. Она - скептик и пессимист.)
– Ну, кого вы мне оставили?
– Восемь человек новых и троих повторных нужно посмотреть. А других - желающих - как вы сами решите.
Глаза привыкли. Начинать. Сколько я пересмотрел этих больных - не счесть… Сначала были желудочные, потом - легочные, теперь - сердечные… Это уже последнее.
Сегодня день счастливый. В клинике спокойно. С Юлей обошлось. Главная находка - эти инженеры. Только бы хвастунами не оказались. И Саша выглядит хорошо.
– Ну давайте докладывайте. Больные уже здесь?
– Мальчик, становись за экран. Мамаша, поддержите его.
– Восемь лет. Шум заметили с рождения. Развивается плохо. Порок неясен. «Синюхи» нет.
Посмотрим. Раз им неясен, то и мне, наверное, тоже.
Включаю аппарат. Светится экран. Тощий мальчик, маленький. Поворачиваю его. Через толстые перчатки ощущаю худенькое тельце. Сердце большое, какой-то неправильной формы, сильно пульсирует. Не знаю.
Выключил. Зажегся слабый свет. Но я уже все хорошо вижу.
– А ну, герой, выходи на свет. Послушаем. Как тебя зовут?
Молчит. Ставлю его между колен. Одна рука на плечо. Теплая кожа. Дрожит. Ищет рукой мать. В глазах испуг, слезы.
– Да ты не бойся, я только послушаю - и все. Дыши тихонько.
И шумы тоже неясные. Не знаю что. Но по состоянию оперировать можно. Конечно, если при обследовании не окажется что-нибудь необычное.
– Останешься у нас?
Рвется к матери. Нет, его так, в лоб, нельзя.
– Один сын?
– Да. Пожалуйста, доктор…
– Оденьте его, потом зайдите.
Будет драма. Сколько горя будет в первые дни, пока не привыкнет. У ребят это, к счастью, быстро. А мать так и не привыкнет. Будет ходить около клиники, в окна заглядывать, спрашивать у каждого выходящего: «Не видели Мишу Слесарева? Как он?»
Но ничего. Надеюсь. Все-таки умирают с каждым годом все меньше и меньше.
Смотрю следующих. Неясные диагнозы, испуганные материнские глаза. Ощущение в руках от хрупких, маленьких тел. Почти все дети с пороками худые. Ребра прямо тут, под кожей. Жалкие такие.
