Ободряю как могу. Некоторые дичатся, а другие - общительные - прижимаются доверчиво. Хорошо, если порок легкий. А если трудный, то так грустно держать ребенка за руки, смотреть в лицо. Знаешь, что впереди ох как опасно… Хочется отказать, уйти от риска. Мне не нужны эти «интересные операции». Но нельзя.
Не все больные были приятные, которых можно успокоить и с чистым сердцем пообещать выздоровление.
Отец привел сына. Юноша лет двадцати, высокий, белый. Сразу видно - напрасно. Огромный живот, кожа лоснится от напряжения. Жидкость в животе - асцит. Печень выпирает, нижний край - за пупком.
Смотрю на рентгене, слушаю - так, для порядка, чтобы не обидеть. Ясно и без этого - жить осталось недели. А они оба смотрят с надеждой, как на Бога. Но я не Бог.
– Нет, нельзя оперировать… Пока. (Пока!) Нужно полечиться в своей больнице, если будет лучше, живот опадет, тогда…
Лгу. «Ложь во спасение». Но юноша не верит, просит:
– Вы положите к себе, профессор, подлечите.
– Нет, дорогой, не могу. Тебя долго нужно готовить, а нам места нужны для тех, кого скоро оперировать. Видел, сколько ожидающих операции?
– Значит, вы обманываете меня… Значит, нельзя… Пойдем, папаня… Умирать…
Молчу. Что я скажу? Стыдно за себя, за врачей, за медицину. Зло разбирает. Довели парня до такого состояния, а потом - «к хирургу», «на операцию»… Так в направлении написано. Судить таких, судить! Нет, зачем судить? Просто гнать… А может, его раньше направляли, но сам не поехал… Нет, едва ли. Уже привыкли, знают, что сердце можно оперировать. Расспросить бы парня о врачах, что лечили. Нет, не стоит. Не нужно растравлять рану.
– Вася, посмотрите на штамп - из какой больницы. Написать нужно.
Расстроился. Тут бьешься как рыба об лед, а какой-то тип не потрудится даже посмотреть больного как следует, узнать из журналов, что уже операции делают.
– Давайте повторных. Есть плохие? Каждый раз тревога - вот появится такая Валя, которой стало хуже…
– Нет, сегодня все хорошие. Просто вас хотят видеть. Чтобы профессор сказал…
Отлегло. Готов смотреть хоть три часа.
– Да, там Саша пришел, позовите его тоже на рентген. Вася, скажите сестре, чтобы нашла.
Смотрю ребятишек. Разговариваю с родителями. Действительно, у всех хорошо. Просто очень хорошо. Обычные вопросы:
– Ну, как дела? В школу ходишь? В футбол играешь? На скакалке прыгаешь? Не задыхаешься? Бегаешь, от подруг не отстаешь? А учишься как? Хорошо? Доктором будешь?
Иные уже привыкли к здоровью, а другие еще нет.
– Как увидела клинику, Марью Васильевну, Паню, так все плачу и уняться не могу… Сколько пережито… И зато теперь как хорошо, свободно! Дай вам Бог здоровья на многие годы…
И еще что-то приговаривает… Сантименты, конечно. Но у меня тоже слезы навертываются на глаза, как поглядишь на их лица… Только такие минуты и дают силы, иначе эти смерти, осложнения - ложись и умирай сам…
– Ну, ладно, ладно, хватит благодарить. Теперь сумей хорошо воспитать своего Вадика.
Тоже трудная проблема. Больных детей часто неумеренно балуют, и нужно внушить матерям, чтобы не портили их, сдерживали свою любовь. Особенно когда все уже хорошо.
Саша пришел. Все ему рады, как родному. Приветствует ласково, но с холодком. Даже немножко обидно за Марию Васильевну. Она заслужила больше тепла, сидела около него не одну ночь. А может быть, мне кажется?
– Раздевайтесь, Саша, я вас посмотрю. Уже месяц, как не видел.
Худой, ребра прямо выпирают, чувствую. Ничего, это лучше, чем толстый.
Вот оно. Сашино сердце. Все вспоминается: эта дырка, в которую входили два пальца. Или один? Уже забыл. Как кровь хлестала! Вот и клапан - металлический каркас его хорошо виден, двигается в такт с сокращениями. Жаль, что нельзя увидеть створок - как-то они ведут себя?
Сердце сократилось в размерах, но меньше, чем я ожидал. Почему бы? Послушаем.
Тоны звучные. Однако есть небольшой шумок. Впрочем, он появился давно, через месяц после операции, и не нарастает. Я уже привык не бояться его. И у других больных тоже есть шумы. Не знаю, отчего они.
– Ничего, я доволен. Сердце уменьшилось (привираю), пульсация хорошая. Ну что, Мария Васильевна, все? Вы сами распишете, кого в какое отделение? У меня еще разговоры с Сашей.
– Да, конечно. Идите. Вы не передумали о Вале?
Вот она, туча на сегодняшнем дне. Подождать камеры? Нет, Валя не дождется. Все представляю: операция очень трудная - спайки. Шаг за шагом разделил. АИК. Вошел в сердце. Иссек заплату, вшил новую. А кровообращение уже полтора часа. Гемолиз. Скорее! Наконец, дефибрилляция. Останавливайте машину! Сокращается плохо. Зрачки расширяются. Машину! И так - много раз. Нет, не пойдет. Все… Зашивайте сами… ухожу с пустой душой. А впереди еще мать…
А может быть, все будет хорошо? Возьмет и сразу начнет сокращаться. «Есть давление!» Хорошо!
Все это мелькает где-то за долю секунды. Слишком знакомые картины, для них не нужно слов…
А так? Нет, нельзя. Раздражение:
– Да, да. Я же сказал. Начинайте готовить. В следующий четверг. Пойдемте, Саша.
Рассказал ему по дороге. Для облегчения. Он не утешал - просто выслушал. Потом сказал:
– Нужен более точный расчет.
