— Ничего, доча, все образуется, — в заключение беседы вымолвил уставший от борьбы с галстуком да и вообще от жизни, но стоявший на пороге открытия второго дыхания, о чем сам пока не подозревал, отец. — Я выбрал неправильный путь сначала. Но теперь-то я понял, что должен делать. Теперь я сделаю все, что положено. И все встанет на свои места. Я увидел цель.
— Отпустить? — предположила дочь понятую своим отцом цель. Ту, которую она видела сама для себя.
— Нет, доча. — Мужчина поцеловал молодую девушку в макушку. — Не отпустить. А отомстить.
Мне несказанно повезло. В тот момент, когда я так неистово орала, по коридору в нашу сторону двигалась толпа мужчин во главе с… Акунинским. Что он там делал, я не знаю, но, заслышав мой крик, он первым бросился на помощь. Подлетел, взглянул на меня, спросил, что случилось, и только потом соизволил узнать.
— Это… Это вы?
— Да, я! — не без гордости воскликнула я.
— Юлия Сергеевна?
— Она самая!
— Что вы здесь делаете? Что у вас с лицом?
— Знаете, вы тоже не красавец! — оскорбилась я, все еще продолжая по инерции тянуть туда-сюда прутья решетки.
— Да нет, оно у вас черное!
— Что?
Наконец меня осенило. Вот почему меня спутали с бомжом! Я же еще в баке приложилась физиономией к картофельным очисткам, а они, как правило, всегда грязные, перепачканные землей. Да и мало ли всякой черной дряни может оказаться в мусоре! Теперь все ясно. Нет, ну хорош мент! Нельзя было сразу сказать, дескать, у вас, девушка, что-то на лице. А то сразу «ты рожу свою, бомжиха, видала» или как там он выразился…
— Я испачкалась картофельной кожурой, когда еще на помойке была, — пояснила я, кляня про себя свою невезучесть самыми черными словечками.
— Помилуйте, какая помойка?
— Ну где я деньги искала!
— Какие деньги?! Какая помойка?!
Нет, просто удивительной непонятливости человек! И вообще, о чем мы говорим, когда я все еще в заточении!
— Выпускай же меня! — не выдержала я. Да, странные у нас со следователем отношения. Когда он мне «выкает», у меня с уст само собой срывается «ты», и наоборот.
— Да вы сами оставьте сперва решетку в покое! Что вы ее без конца потрошите? Если бы ее так просто было сломать, тут бы никто не сидел!
— Да на здоровье! — подчинилась я.
В чиновничьих рядах возникла суматоха, и через несколько минут я оказалась на относительной свободе, в смысле что за пределами камеры, но все еще в пределах отделения. Господин следователь привел меня в какой-то кабинет и принялся названивать моим родителям.
— Борис Николаевич, а что вы делаете в отделении да еще и в столь поздний час? — пристала я от нечего делать.
— Тот же вопрос я тебе могу задать, — отпарировал он, вслушиваясь в длинные гудки по ту сторону провода.
— А все же?
— Ты думаешь, что если я следователь, то только и делаю, что сижу в кабинете? Нет, Юля, в жизни все похуже, нежели в твоих книжках. Алле, Сергей Степанович? Следователь Акунинский… А? Какие книжки? Да нет, я не вам. Здесь дочь ваша… Да нет же, не у вас здесь, а у меня здесь. Мы сейчас в отделении находимся. Да и где ей еще быть такой?… Нет, не шучу. Забирайте скорее, а то она и тут всем нервы вымотала, мы вам еще приплатим… — Последовала пауза, в течение которой мой отец что-то объяснял. — Ах, вот оно что. — И следователь повесил трубку.
— Что? Они не хотят меня забирать? Даже… даже за деньги? — Я почувствовала, что сейчас расплачусь.
— Слава богу, нет, хотят. Я бы на их месте не хотел… Просто у вас сломалась машина, и придется твоему папе искать, у кого бы машину позаимствовать. Или такси вызывать будут. До тех пор тут посидишь, ничего с тобой не сделается. Ну что, времени у нас навалом, поэтому я внимательно тебя слушаю.
— А я ничего не говорю!
— А я жду, когда ты, голубушка, расскажешь, как докатилась до жизни такой, что ночью на помойке деньги ищешь.
Делать нечего, стала рассказывать, для начала задав вопрос а-ля Таня Грачева:
— Вот вы где деньги храните?
— Не понимаю, при чем здесь я? — засмущался Акунинский, но все же ответил: — В серванте. Но какое это имеет значение?
— Самое прямое, — заверила я. — Вот у вас — в серванте, а у нас — в мусорном пакете, в специальном мешочке. Поняли теперь? — Далее последовало повествование про Таньку и вынос мусора, а как следствие — про ночной поход по бакам.
Он прыснул в ответ на рассказ и покрутил пальцем у виска, впрочем чувствовалось, что обидеть не хотел, ну я и не обиделась. Я только не могла понять, к чему этот жест относился — ко мне за мое ночное приключение, или ко всей моей семье за привычку прятать деньги в мусоре. Поразмыслить над этим мне не удалось, потому что внезапно меня посетил образ бомжа Васьки, который так яростно умолял отпустить нас. И что же вышло? Я, значит, сижу здесь и жду, когда за мной приедут и увезут домой, а бедный Василий там, за решеткой, на нарах… Быть может, его тоже сейчас раздевают, как пытались сделать со мной, и никто ему не поможет. Или уже раздели?
— Борис Николаевич.
— Да.
— У меня к вам одна просьба.
