— Ночь. Темно, хоть в морду дай, — рисовал Гулька страшную картину жизни колхозных сторожей, — а ты лежишь, тьфу, а ты стоишь, значит, на посту, охраняя добро… Очей не закрываешь, стоишь с берданкой наготове, о н о, к примеру, подкрадывается к складу, а ты сразу: руки вверх! Так что держитесь, братцы, а то беда нам будет, — мирно закончил совещание Тимофей.
…Гайворон зашел в кабинет.
— Здравия желаем, товарищ голова! — гаркнуло двенадцать глоток так, что даже закачалась люстра под потолком.
— Садитесь.
С каждым словом председателя артели лицо старшего сторожа становилось все грустнее, учащенно колыхался живот Гульки, и от медной бляхи на поясе бегали по стене солнечные зайчики.
— И мы пришли к выводу, — заканчивал Гайворон, — что само наличие сторожей принижает достоинство всех колхозников, не говоря о лишних затратах.
— Мы товарищем Колядой были поставлены и службу несли исправно, — обиженно бросил Гулька.
— Кто хочет высказаться?
«Гайворон уже всех подговорил, — ворохнулась вялая мыслишка у Гульки. — И Сноп и Кожухарь за ним руку потянут. Может, Савка Чемерис защитит? Слова просит…»
— Смотрю я на вас, — обратился Чемерис к сторожам, — и думаю: сколько ж дармоедов! Когда по отдельности встречал, то оно было без внимания, а как собрали вас вместе, то смотреть лично невозможно. Вам же под силу плуги на себе таскать, бороны волочить… Беритесь, хлопцы, за дело, а то мне стыдно, что вы от меня мой труд сторожите.
Гулька решил идти в контрнаступление:
— Высшие органы учат нас, чтобы мы берегли народное добро. И мы его все годы охраняли, а теперь мы, значит, дармоеды. А мы жизнью своей рисковали… Вот пусть расскажут, — и указал на своих гусар. — Без нас вы не сможете выполнять и перевыполнять, потому что разворуют.
— Скажи, Тимоша, что ты десять лет делал? — спросила Мотря.
— Я был старшим сторожем, и не смейтесь! Я ночей не спал… Ни одной ночи не ночевал дома, можете жену спросить: все, значит, ходил и проверял посты, чтоб не дремали.
— Да знаем же, где ночевал…
Все рассмеялись.
— Я к Килине давно не хожу, — запротестовал Тимоша.
— Кто просит слова? — постучал карандашом по графину Гайворон.
— Я, — поднялся во весь свой богатырский рост Мелентий Линь. Могучей рукой он придержал, будто тросточку, берданку. — Вот тут Савка Чемерис смеялся над нами… А мне обидно, потому что я своей жизни не щадил на посту. Люди знают, что я попросился в сторожа потому, что у меня тово… нету здоровья.
Все покатились со смеху.
— Чтоб ты пропал, Мелентий! — вытирала слезы Мотря.
— Вы не смотрите, что я красный, у меня внутрях порок, — пожаловался Линь. — А где я здоровье потерял? На посту.
И в подтверждение этого Линь, набрав в свои легкие полкубометра воздуха, начал так кашлять, что задрожали стены, а со стола, будто ветром, смахнуло пачку директив и подшивку районной газеты; плакаты и соцобязательства колхоза зашелестели на стенах.
— Вот до чего меня довела служба, — сказал Мелентий и сел.
— У тебя коклюш, — посочувствовал Чемерис.
— Где вы сторожите? — заинтересовался Гайворон.
— Мой пост возле детского сада, — вскочил на ноги Мелентий.
— Что же вы там охраняете?
— Объект, — отчеканил Мелентий. — Там кроватки, посуда…
— Чтоб ты угорел, — не сдержалась Мотря. — Кто же те кроватки заберет?
— Кто, кто?! — огрызнулся Линь. — Есть такие. Вот стою я однажды ночью, слышу — идет, я к нему, а о н о за хату и спряталось. Вполне может быть, что вор.
— И у меня так было, — перебил Дмитро Бейлихо. — Стою возле скирды, а о н о подкрадывается. Я к нему, а о н о удирать.
— Было и у меня, — вспоминает наставления Гульки Омелько Дерикоза. — Хожу возле кага́тов, слышу: шелестит. Я к нему, потому что мне жизни не жалко, а о н о ка-ак свистнет…
— Садитесь, пожалуйста. Я полагаю, — сдерживая усмешку, заключил Гайворон, — что мы не можем рисковать жизнью наших уважаемых членов артели, а поэтому правление рекомендует всем сторожам перейти на дневную работу. Желаем вам успехов, дорогие товарищи.
— Что, ни единого сторожа не будет? — все еще не верил Гулька.
— Нет, один останется — дежурный по конторе и в сельсовете.
— Я могу! — с готовностью заявил Мелентий.
— Этот пост мы поручили Даниле Выгону…
Прошло несколько дней, и по Сосенке пронесся слух: ночью из колесной мастерской уворовано два кубометра дубовых досок.
Утром Никодим Дынька прибежал к Гайворону:
— Разве можно с нашими людьми без сторожа? А какие были доски, берег их как на праздник! Чтоб ему руку покорчило, чтоб он из тех досок гроб себе сколотил!
Возле конторы покуривали Тимоша Гулька и Дмитро Бейлихо.
— А что мы вам говорили, товарищ голова? — встретили Платона. — Без нас порядка не будет!.. Теперь ищи ветра в поле.
— Поищем, товарищ Гулька.
— Поспешил ты, Платон, со своим коммунизмом, — сказал Гайворону и Макар Подогретый.
— Не поспешил. Найдем доски. Не вывезли ж их из села. Попроси дружинников, пусть поищут, — посоветовал он.
— У кого же искать?
— У сторожей.
Тайна раскрылась очень просто. На второй день утром шел в свою бригаду Михей Кожухарь, поравнялся с хатой Мелентия.
— Напомни батьке: на работу пора! — сказал Кожухарь.
