— Надо организовать встречу строителям. Где-то через неделю начнут прибывать техника и материалы. К зиме необходимо построить общежития… Но это сделают без тебя. Руководить строительством будет Арсен Климович Турчин. У него размах сибирский… Прекрасный человек. — Шаблей задумался. — А тебе, Александр Иванович, выпадает самое тяжкое… Надо подготовить к этой новости людей. Чтоб поняли… Если потребуется, приеду сам. Хорошо все продумай, посоветуйся с коммунистами, с активом… Поговори с Платоном Гайвороном, он парень разумный… Как у него с женой?
— Плохо, Павел Артемович.
— С сердцем?
— Нет. Наверное, кончилась любовь…
— Жалко…
Шаблей прошелся по мягкой шелковистой траве.
— Хочу с тобой посоветоваться… Мы намерены назначить Гайворона в обком, в сельхозотдел… Согласится?
— Полагаю, что нет, — после паузы ответил Мостовой.
— Но ему нечего будет делать в Сосенке… Там, возможно, останется только небольшая бригада — пригородный совхоз, а он человек с масштабным мышлением.
— Поговорите, Павел Артемович, с ним.
— Можно пригласить его сюда?
— Сейчас скажу Никите, чтоб съездил.
— Теперь идемте обедать или ужинать. Мать мне что-то там приготовила.
Увидев Шаблея и Мостового, Никита нырнул в кусты.
— Ты куда?! — остановил его Шаблей. — Выходи, выходи!
Никита повиновался.
— Здравствуйте, Павел Артемович. Юшка будет, — показал на кучу карасей и линей. — А это моя Таня.
— Мы уже с твоей Таней познакомились… Если бы не она, я бы кое о чем напомнил тебе…
— Кто старое помянет…
— Хитрый ты, Никита, как лис… Обожди, обожди, и я тебя прокачу…
— Привези Гайворона, — сказал Мостовой Никите и этим положил конец разговору.
…После ухи Шаблей поблагодарил женщин за обед и поднялся.
— Прошу извинения, но у меня есть дела к Платону Андреевичу. Мы скоро вернемся.
Они пошли по берегу Русавки…
Галина заметила, что Саша после разговора с Шаблеем стал молчаливым.
— Что случилось, Сашок?
— Двадцать первое столетие стучится в нашу дверь, — вспомнил слова Шаблея, которые он сказал на Выдубецких высотах.
— Кто стучится? — переспросила.
— Уран…
Город стоял над морем — белый, пронизанный солнцем и овеянный солеными ветрами. Пожухлые акации и платаны окаймляли проспекты и улочки, иногда собирались вместе в небольшие скверы, принося гражданам Приморска прохладу в летние дни. Вечерами, кажется, все, кто только мог двигаться, выходили на Южный бульвар или устраивались на скамейках возле своих домиков, ели виноград и дыни, лакомились мороженым, обсуждая портовые новости, ибо вся жизнь Приморска была связана с морем и портом.
В каждом доме всегда кого-то ждали или провожали в море, в близкое или далекое плавание. С морем было связано не только существование десятков тысяч людей, а и жизнь их близких, поэтому и отношения между людьми были простые, доверчивые, без лишних церемоний. Мальчишки, как только вставали на ноги, натягивали на себя полосатые тельняшки и не снимали их, независимо от того, становились они моряками или бухгалтерами, инженерами или продавцами. Те, кто постарше, носили фуражки-боцманки с золотыми крабами. Приморцы были людьми с горячим темпераментом, и класть им в рот палец не рекомендовалось. Если уж кого-нибудь поднимут на смех или осудят, то это запомнится. Самый мелкий инцидент привлекал десятки приморцев, которые считали своей обязанностью встать на защиту истины.
В городе разговаривали на украинском, русском, греческом, еврейском, грузинском языках и еще на своем, приморском, который сложился в незапамятные времена. Шипящие выговаривали мягко, принято было обращаться к собеседнику в третьем лице единственного или множественного числа и, прежде чем ответить на какой-либо вопрос, обязательно спрашивать самому.
Походка приморцев мужского и женского пола отличалась особенным шиком и легкостью. Девушки и молодицы ходили, грациозно покачиваясь, а мужчины — стремительно и разгонисто. И только не совсем сознательные юноши передвигались так, будто под ногами у них были не тротуары, а палубы океанских лайнеров и сухогрузных судов при двенадцатибалльном шторме. Но к этому пижонству истинные матросы относились с презрением.
Стеше сразу понравился этот белый город. На студии приняли ее сердечно. В гостинице Стеше дали отдельную крохотную комнатку.
— Отдыхай, а то скоро начнем актерские пробы, работы будет много, — сказал Лебедь. — Между прочим, Стеша, деньги у тебя есть?
— Да.
— Если нет, не церемонься, скажи.
Надев самое лучшее платье, Стеша пошла погулять. Прямая улица вывела ее на Южный бульвар. Под ногами лежало море. Ярко светились в порту и на кораблях огни. В вечерней мгле, где-то далеко-далеко, проплывали караваны судов. Настороженно осматриваясь, вынырнула из-за горизонта полная луна, расстелив серебряную дорожку на волнах.
«Это она и над Сосенкой взошла, — подумала Стеша. — Может, и Платон сейчас смотрит на нее…»
— Вы, кажется, грустите? — услышала Стеша чей-то с хрипотцой голос.
Возле стояли двое — высокий, в желтой сорочке, и низенький, в такой широкой фуражке, что лица почти не было видно.
— Нет.
— Может, пройдемся? — предложила желтая сорочка.
