— И не сомневайтесь. А весной построим вам дом, где вы захотите, — пообещал Турчин. — А сейчас попрошу товарища Подогретого составить акт, и все, что пропало у вас, мы возместим.
— Зачем же мы будем людям надоедать, Михей? — спросила Ганна. — Поживем на Выдубе.
К подворью подъехали грузовики, шоферы открыли кузова, будто собирались грузить не сундук с буфетом и несколько узлов, а развалившийся дом…
Парни бросили в кузов Кожухаревы вещи, Ганна так плакала, будто выезжала за тридевять земель.
— Простите, — поклонился Кожухарь, — что не догуляли свадьбу и песен не допели. Не наша с Ганей в этом вина. Стихия, как говорят…
Отъехали машины, порасходились люди, и хата Михея грустно смотрела на мир одним уцелевшим окном…
…Отар Долидзе открыл дверь.
— Заходите и будьте хозяевами, — пригласил Михея и Ганну.
Ганна заглянула на кухню; газовая плитка, баллон, две тарелки на столике. Одна комната была пустой, во второй стояла раскладушка. На подоконниках книги. На стене висела одежда, прикрытая простыней, и небольшое фото: толстый усатый мужчина с ребенком на коленях и две женщины — молодая и старая. Когда внесли все вещи Кожухарей, Отар начал складывать книги. Ему помогал Турчин.
— А кто тут жил? — спросил Кожухарь.
— Да один… временно. Ты не волнуйся, отец. — Отар снял фотографию.
— А кто это у вас на карточке? — поинтересовалась Ганна. — Такой славный хлопчик.
— Это сын Валико.
— Обожди, Отар. — Михей отодвинул чемодан. — Так это, выходит, твоя квартира?
— Отар будет жить у меня, — сказал Турчин. — Пока наши семьи съедутся, мы тут город построим.
— Нет, — возразила Ганна, — никуда ты, Отар, отсюда не пойдешь. Выпадает нам вместе жить. Тебе одна комната, а нам с Михеем… Помиримся. А я ж вам и сварю что-нибудь и приберу. Михей, чего ты молчишь?
— Оставайся, Отар, — просил Михей, — и нам веселей будет.
Ганна взяла из рук Отара фотографию и повесила на стену. Отар несколько растерянно смотрел на Турчина.
— Что ж, соглашайся, Отар, — промолвил Турчин. — Хата теплая, люди добрые…
— Ну, спасибо, мама. Буду тебя слушаться, — пообещал Отар. — Только не кричи, когда приду поздно. И курить буду…
Отар вышел и быстро возвратился с раскладушкой. Затем принес матрац и тумбочку.
— Давай, мама, прибирай, а я буду забивать гвозди.
Ганна достала из узлов коврик, рушники и скатерть. Развесила на стене карточки, комната стала уютней.
На рассвете Отар и Турчин распрощались с Кожухарями.
Ганна постелила постель.
— Пусть тебе, Ганя, снятся добрые сны на новом месте.
— Уже отснились, Михей… И лежанки нет, — вздохнула Ганна. — Ничего нет… За каких-нибудь пять часов вся наша с тобой жизнь перевернулась… Так мне жаль нашей хаты, уголка нашего. Там и молодость промелькнула, оттуда провожала тебя на войну и встречала в ней.
— Ганя, не плачь… Надо ж было хате когда-нибудь развалиться… Хорошо, что «Запорожец» цел… А что горшки побились — разве это печаль? Я тебе каких хочешь привезу из Косополья…
— Чудной ты у меня, Михей, ой, чудной… Прожила с тобой полвека, будто на празднике. — Ганна поцеловала Михея. — Хата развалилась, а я, как глупая девка, ласкаюсь…
— Не пропадем, Ганя… Даже Мелентий Линь приглашал жить в его хате… Политика, Ганя…
— Опять ты, Михей, со своей политикой.
— А что поделаешь, если всё — политика? Когда-то после такого несчастья по белу свету с сумой пошел бы Кожухарь… А сейчас… еще и мыши из нашего чулана не разбежались, а мы в Отаровой хате… Не зря я тебе говорил, Ганна, что нужный я человек на этой земле и ни за единым днем не жалею, как я его прожил. Не для себя живу…
— А этот Отар, видать, грузин? — шепотом сказала Ганна. — Это у них так заведено, что ко всем на «ты»?
— У них как и у нас: друзьям говорят «ты». Спи, Ганя.
Михей задремал и вдруг проснулся: Ганны не было.
— Ганя, где ты?
— Вот я.
Ганна, набросив на плечи платок, стояла возле окна.
— Ты плачешь, Ганя?
— Плачу…
— Чего ты, Ганя?
— Думала ж побелить ее на май или на пасху, — всхлипывала Ганна. — Печку хотела петушками разрисовать.
— Большое дело — петушки! Тут себе намалюешь. Стена большая.
— Скажешь такое! Михей, слышишь? — вдруг вспомнила Ганна. — Ты не видел там, в нашей хате, над скамейкой, подойничек стоял…
— Не видел.
— Пропал… такой был славный подойничек и пропал…
Приморцы уже отпраздновали Новый год. Утихла веселая суета, осыпались в витринах елки, какими-то будничными казались даже деды-морозы с почерневшими ватными бородами. Спокойнее стало в магазинах, с утра очереди были только там, где сдавали бутылки. А вечерами город еще кичился праздничной иллюминацией и огромнейшей красавицей елкой на бульваре. Возле нее всегда было полно детворы, бабушек, мам и вообще разного люда, который еще не желал разлучаться с веселыми новогодними днями и ночами, когда фраза «С Новым годом» была паролем счастья.
Возвращаясь вечером с лекций, Стеша любовалась смешными зайчиками, хитрыми лисицами и добрыми волками, мирно кружившимися вокруг деда-мороза, покоряясь электромагнитному реле.
