…Коляда кричал, тыкал в лицо Лисняка кафельной плиткой. Иван не торопясь макнул щепочку в ведерко с краской и написал на печке: «Это же для детей!»
Коляда, махнув рукой, выбежал, затем вызвал к себе Платона — официально, через Горобца. Сидел в своем кресле, будто вылитый из воска, смотрел холодными стеклянными глазами.
— Вы что, хотите с Макаром Подогретым загнать меня в тюрьму? — обреченно спросил он.
— Это в наши планы не входит, Семен Федорович.
— Зачем вы свинарник ободрали?
— Свиньям кафель ни к чему…
— А завтра ты все фермы по камушкам разнесешь, так?
— Нет, фермы не буду, — пообещал Платон.
— Ты знаешь, что я в эти фермы свою душу вложил, знаешь? Сколько в газетах о них писали? — Коляда достал из ящика папку. — Что мне теперь в районе скажут? Доведешь ты меня, Гайворон, до того, как его, до разрыва в сердце… Если бы это не ты придумал, а кто-нибудь другой, то из колхоза выгнал бы, а так запишу тебе выговор…
— Пишите. Мне все равно. — Платон вспомнил, что сегодня Дынька должен прийти осматривать хату.
Дынька пришел с Теклей. Как полагается, немного посидели, поговорили, затем принялись за дело. Никодим с женой обошли несколько раз хату, ощупали стены и фундамент, потом осмотрели потолок и крышу.
— Оно конечно, хата есть, — глубокомысленно изрек Никодим, — если наш Олег женится, то будет жить… Сколько же ты за нее хочешь?
— А как вы скажете?
— Полторы тысячи ей красная цена, — сказала Текля.
— Маловато.
К торгу подоспел Васько. Он стоял в углу и долго не мог понять, о чем идет разговор.
— Бери полторы и еще десять, — убеждал Никодим.
— Нет, не будет, — ответил Платон.
— Это ж какие гроши! — тоненько пропела Текля.
— Еще накину десятку — и по рукам, — Дынька протянул ладонь.
— Вы забываете, что и садок при хате есть и сарай, — смущаясь, напомнил Платон.
— Вы хотите покупать нашу хату? — догадался Васько.
— Если в цене сойдемся, то и купим: сын ведь жениться собирается, — пояснила Текля Ваську.
— А мы куда денемся? — резонно спросил Васько.
— Это уже брата спрашивай…
— Куда мы денемся? — подбежал Васько к Платону.
— Обожди, обожди, потом, — отмахнулся Платон.
— Нет, ты мне сейчас скажи! Я не хочу продавать, не хочу! Уходите отсюда! — Васько дернул Дыньку за полу фуфайки.
— Так мы ж не заставляем, — оправдывался Дынька перед ним. — Мы и завтра можем зайти.
Дынька с Теклей вышли. Васько волчонком смотрел на брата.
— Я с тобой все равно не поеду.
— А я тебя и спрашивать не буду.
— Убегу… Буду жить в хлеве. А ты езжай себе… на легкий хлеб.
— Что ты сказал?
— Когда мы с тобой поехали в Киев, то дядько Нечипор сказал, что ты легкого хлеба ищешь.
— Замолчи!
— Всем расскажу. Пойду сейчас к Дыньке и скажу, что если он купит нашу хату, то я ее сожгу, — решил Васько. — Как дядько Поликарп.
— Что? Ах, ты, выродок! — Платон кинулся на Васька.
— Бей, бей, — съежился Васько.
Платон замахнулся. Васько поднял руки, защищаясь от удара.
— Не надо мне такого брата, не надо! — крикнул Васько и заплакал.
Эти слова будто оттолкнули Платона, и он, обмякнув, сел на кровать. Васько выбежал из хаты.
Платон ждал Васька допоздна, но тот не появлялся. Где он мог быть? У Снопа или у Мазура? Может, к Ивану Лисняку подался? Надо идти искать. Платон надел фуфайку и вышел на подворье. Двери в сарае были полуоткрыты. Ступил через порог и зажег спичку: на сухой картофельной ботве, свернувшись калачиком, спал Васько.
Платон поднял брата и понес в хату. Васько проснулся, но не вырывался из рук.
— Что же ты, Вася, не пришел в хату? Нам с тобой нельзя ссориться… Нельзя… — тихо говорил Платон.
— Я не буду больше удирать, только ты не продавай хату. Не будешь? И дядько Нечипор говорит, что не надо.
— А где ты его видел?
— Я возле тракторов был… Дед Выгон угощал меня печеной картошкой.
— Спи, Вася, спи.
Платон зашел в свою комнату. На столе лежало недописанное письмо Наташе. Прочитал его и порвал. Что он может написать ей, когда уже все написано и сказано? Взгляд остановился на Стешкином платке, который лежал на топчане. Платон смотрел на фотографию Наталки и стал вспоминать ночь в ветряке, горячие Стешкины губы, ее слова…
Кто-то постучал в окно. Может, Стешка? Сердце Платона тревожно забилось. Лучше бы она не приходила…
Нет, не Стешка. В хату зашли Нечипор Сноп и Мазур.
— Ну что, развалил ферму? — засмеялся Мазур.
— Коляда хотел из колхоза исключить, — ответил Платон, неся гостям стулья. — Садитесь.
— Мы с Мироном пришли спросить тебя, — начал Сноп. — Хату, говорят, продаешь?
— Купить хотите? — На переносице Платона сошлись брови.
— Денег у нас таких нет. Значит, опять в город подаешься?
— Может, и подамся, Нечипор Иванович.
— Вольному воля. — Мазур закурил. — Это как же ты, от оскорбления или что другое на перемену тянет?
— Вы только не подумайте, что я агрономом хотел стать. Это Коляда…
— А если и хотел, так что? Тебя учили, тебе и работать… Агроному у нас тяжелее в сто раз, чем мне в кузне молотом бухать, — сказал Мазур.
