— Давайте так, Евдокия Степановна. Сомневаетесь — не жгите. Я потом сам, построже почищу. Ну, а что оставим, — это сберечь надо. Часть документов отправим в область. А государственные акты на вечное пользование землей, карты землеустройства, все, что нам потребуется в первую очередь, это вы, Евдокия Степановна, спрячьте надежно. Чтоб ни вода, ни огонь не уничтожили.
— Понимаю.
Бормотов прищурился, поглядел на горевшие бумаги в печке. Спросил:
— Сын к вам заходил?
— Да.
— Я из окна видел. Втроем куда-то заспешили.
— Друзья. Володя Колядов и Юра Сухнев. В военное училище хотят. — Евдокия Степановна вздохнула: — Только теперь навряд ли попадут.
— Да, воевать обученному человеку — одно, а таким вот паренькам — другое. Им по семнадцати-то исполнилось?
— Да.
— Ну, не буду мешать вам. — Бормотов обошел ворох бумаг, задержался у двери. — И вот что, Евдокия Степановна. Освободитесь — зайдите, пожалуйста, ко мне. Поговорим. А то к вечеру люди пойдут, тогда и пяти минут не выкроить.
Эта просьба, необычно многословная, насторожила. И вообще, зачем она? Евдокия Степановна, окончив работу, сама пришла бы к секретарю с докладом.
После ухода Бормотова Евдокия Степановна заставила себя не думать ни о чем постороннем. На бумаги все внимание. И она рассортировала их за два часа…
Бормотов встретил Евдокию Степановну удивленным вопросом:
— Уже закончили? — сделав карандашом пометку, он сложил карту района, пригласил Евдокию Степановну сесть к столу. Взглянув на притворенную дверь, сказал без вступления:
— Будем исходить из того, что гитлеровские войска ворвутся в Осташево. Вы, Евдокия Степановна, коммунистка, сотрудница райкома. Для вас может быть только два решения: или эвакуация, или борьба во вражеском тылу. Выбор пока свободный.
— Эвакуация отпадает, — спокойно сказала Евдокия Степановна. — Прошу, Александр Иванович, считать меня сотрудницей райкома при любых обстоятельствах.
Четкий ответ понравился Бормотову. Он взглянул на свою помощницу. Еще нестарая женщина, веселая, умеющая ценить шутку, теперь она казалась строгой, даже суровой. Решительные складочки в углах губ, резкая морщина на лбу придавали ее лицу выражение твердости. И секретарь райкома понял, что Евдокия Степановна давно обо всем передумала и приняла определенное решение. Но он все же спросил:
— А ваш сын? Если он не успеет в училище?
— С сыном я говорила. Куда я, туда и он. — Чуть запнулась, уточнила поспешно: — Нет, нет, это вовсе не значит, что сын должен быть со мной. Я только хотела заверить вас, что сын, как и я, готов выполнять любое задание райкома.
— Спасибо, Евдокия Степановна. — Помолчав, Бормотов продолжил: — Вы останетесь для подпольной работы. Связь, явки, конкретные задания — об этом позже. Но, видимо, главной вашей задачей будет разъяснительная работа среди населения, борьба с вражеской пропагандой. Паспорт вам выдадим новый, скажем, на имя ткачихи Карповой.
Евдокия Степановна покачала головой:
— Ну, какая я ткачиха? Надежней колхозница, доярка. — Она подумала, спросила осторожно: — Решение это окончательное?
— Нет, конечно. Если возражаете…
— Я только хотела бы внести ясность. До райкома я работала и в Волоколамске, и в Черневе, и в Спасе. И все с людьми. Меня знают очень многие. Не только в Осташеве, но и в любой деревне района жить мне по чужому паспорту просто невозможно.
— Да, это я упустил из виду, — признался Бормотов. — В годы организации колхозов вы ведь были активисткой? Помогали сломить сопротивление кулаков?
— Да.
Очень кратко ответила Евдокия Степановна. А могла бы рассказать, как с восьми лет батрачила в родном селе у сестры торговца, имевшего лавки в Москве. Как в тридцать первом году пытался убить ее сбежавший из ссылки сын кулака.
— Да, Евдокия Степановна, вы правы, — решительно повторил Бормотов. — На подпольной работе вам оставаться нецелесообразно. Следовательно, партизанский отряд?
— Согласна. Спасибо.
Вернувшись к текущим делам, Бормотов попросил не упаковывать отобранные документы: через четверть часа он зайдет и просмотрит их. Евдокия Степановна пошла в свою комнату.
Бормотов встал из-за стола. Заложив руки за спину, ходил по кабинету и думал. Себе-то он мог признаться: трудно! Ох, как трудно! Ведь и до войны уборка урожая — это напряжение всех сил. А теперь? Людей меньше, машин и лошадей меньше. От одного этого голова может пойти кругом. А она должна быть светлой. Кроме урожая есть еще непривычное, важное, огромное дело. Тут уже и в мелочах ошибаться нельзя. Вот Евдокия Степановна… Какая же она подпольщица, если ее встречный-поперечный в лицо знает? Хорошо, что она напомнила об этой «мелочи».
Бормотов остановился у стола, вздохнул.
«Ничего. Ведь „мелочь“-то все же учтена! Другие товарищи выскажут свои мнения. Чутко только слушать надо. Тогда ошибок избежать легче…»
