Шура легла на койку. Стала перебирать в памяти все, что удалось узнать о вражеских войсках. Как бы чего не забыть. Завтра предстоит опять трудный день: надо узнать, что там, на этом аэродроме… А комиссар хорошо придумал: ищем мать… Они — брат и сестра…
Сон наплывал. Ей пригрезилось родное село Поповка. Братья, сестра Настя. Все неслось куда-то, никак ничего не задержать. Вот она, Шура, бежит из школы, размахивая портфелем… Мать, веселая, собирает обедать. Говорит детям, что сегодня родились четыре телочки… Мать — председатель колхоза, она всегда рассказывает о своих делах… Мелькает все быстро-быстро. Вот Шура уже пионервожатая, танцует с малышами вокруг новогодней елки. А вот Москва. Ткацкая фабрика «Красный прядильщик». Работа, комсомольские дела. И Осташево, совпартшкола. Красивое место, школа во дворце, где прежде было педучилище. Парк огромный, река, лес. И поле… Ах, что-то на этом поле надо сделать. Что же? Все время помнила — и забыла. Надо сделать, непременно! Аэродром!..
Сновидения отлетели. Холодная, сырая комната. И в сердце — тревога. Война.
«Пожалуй, надо уходить», — подумала Шура.
Но уходить не хотелось. Да и куда? В Осташеве подруг нет. Ведь Шура жила здесь меньше года. Подруги были по совпартшколе, но они эвакуировались. И ей, конечно, можно было уехать. Но она осталась, стала партизанкой… Поспать бы, хоть в этой холодной комнате!..
Слышно, как соседка за стеной растапливает печь. Шура решила зайти к ней, спросить, нет ли в соседних домах немцев. Если нет, можно поспать в своей квартире до рассвета.
Соседка со страхом глядит на Шуру.
— Ты?!
И прежде чем Шура успела о чем-нибудь спросить, женщина заговорила сама. Шепотом, подойдя вплотную:
— В другой половине какой-то штаб. — Она кивнула на перегородку. — Там сейчас переводчица. А к десяти часам придут немцы…
— Переводчица немка? — выдохнула Шура.
— Из Шахолова, фамилия Болычева. За русскую считали, а она австриячка. Еще после прошлой войны сюда занесло. Уходи, милая, неровен час…
Шура поспешила в свою комнату. В темноте торопливо повязала платок. Забыв узелок, пошла к двери. В коридоре часто зацокали каблуки. «Туфли, женские», — успела подумать Шура. Дверь распахнулась. Шура выхватила кольт. И ослепла от света, направленного на нее из сильного фонаря.
— Она это! Она! — закричала переводчица.
Ударом автомата гитлеровец выбил из руки Шуры револьвер, другой солдат схватил за горло.
На двери дома Вишняковых было крупно написано мелом: «СС» и еще какие-то цифры, помельче, которые Толя в темноте не разобрал. Да и некогда ему было разбирать. Он сбежал с крыльца дома, помеченного рукой фашиста, прижался к стене за углом. Стоял, вглядывался в темноту, прислушивался. Все было тихо. Если бы в доме были гитлеровцы, то они не сидели бы в темноте. Засада? Вряд ли. И Толя решился — тихо стукнул в крайнее окно три раза.
Виктор открыл дверь скоро, махнул рукой:
— Уходи!..
— Переночевать бы… — шепнул Толя.
— Нельзя. Обыск у нас был. Баба какая-то, нарядная, гестаповцев приводила. О тебе спрашивали. Меня били… — Виктор всхлипнул в бессильной ненависти. Повторил: — Уходи, Толька! Мать Володи Колядова несколько раз в гестапо таскали. В Осташеве эсэсовцы. И полицаи по всем дворам шныряют…
Ночь Толя провел в стогу сена, у реки. Продрог до костей и, едва дождавшись рассвета, пробрался к дому Шуры Вороновой. Нет, в дом он прямо не пошел, а стоял за палисадником, на противоположной стороне улицы. В этот ранний час вокруг было пустынно. Только вдали, на площади, ходили два солдата в касках.
Толя прождал с полчаса, но Шура все не выходила из дома. Накануне они условились встретиться на окраине Осташева, но теперь Толя хотел предупредить девушку, что в селе эсэсовцы. Из Осташева надо было уходить немедленно, лучше через парк, в лес. Из леса, который тянулся вдоль реки, можно опять подобраться к совхозному полю…
А Шура все не выходила. Неужели спит? Не может быть, ведь уже совсем светло. Дальше ждать нельзя, и Толя решил пойти на другой конец Осташева. Может быть, Шура давно ждет его там.
Обогнув палисадник, Толя почти столкнулся с незнакомой молодой женщиной. Преградив Толе дорогу, она разглядывала его в упор. А он стоял (не бежать же!) и старался побороть волнение. Он ясно представил себя, посиневшего от холода, рваного, с котомкой за плечами. Ничего — нищий бродяга. Таких много теперь, голодных, ходит по разоренным селам. Подозрительного ничего нет…
— Доброе утро, тетя! — сказал Толя, глядя в накрашенное лицо женщины. И, сняв тощий мешок, достал кусок черного хлеба, принялся жевать. С тупым равнодушием поглядывал на незнакомку, преградившую ему дорогу.
— Куда идешь, милый? — ласково спросила франтоватая тетка. И проговорила быстро: — Передай партизанам, Шумов, что Воронову арестовали на квартире.
«Друг или враг? Друг или враг?» — неслось в мозгу разведчика. Чтоб выиграть секунды, он нагнулся, стал завязывать мешок.
