— Карабашкина я, милок, Анна Ивановна, из Грулей. Да не одна я. Обчество велело сказать, чтоб оставшихся коров забрали партизаны. Их мальчишки пока в овраг согнали, стерегут.
— Большое тебе спасибо, Анна Ивановна, — сказал Горячев. — И всем передай спасибо. Скажи: выгоним фашистов — вернем вам коров. Самых лучших. А тебе я сейчас расписку бы дал, да, понимаешь, нельзя. Но всех владельцев коров я запишу, чтоб не забыть. Тебе сколько лет-то?
— Семьдесят шестой.
— Ну, спасибо.
Карабашкина победоносно взглянула на Кузнецова, сказала:
— Вот он, человек-то, виден! А ты… Тебе не то что ружье, кнута в руки доверить нельзя.
— Но, но, — начал было Кузнецов, но комиссар строго взглянул на него, сказал:
— Отведи корову, Василий Иваныч.
Комиссар проводил Анну Ивановну, узнал, в каком овраге коровы, сказал, что пришлет людей. Еще раз попросил передать благодарность жителям Грулей.
Когда Горячев вернулся к себе в землянку, его ждал посыльный от Бормотова. Секретарь райкома предлагал выслать коммунистов на общее партийное собрание, посвященное двадцать четвертой годовщине Великого Октября.
Ночью в хуторе Горбово состоялось партийное собрание. После доклада Бормотова о двадцать четвертой годовщине Советской власти и о задачах партизанских отрядов были рассмотрены заявления Свечникова и Вороновой с просьбой о приеме в партию. Выступления коммунистов были немногословны. Все знали Свечникова как смелого партизана, хорошего товарища, прямого, решительного. Комсомолка Шура Воронова тоже успела показать себя в деле. Обоих приняли единогласно кандидатами в члены партии.
Настало утро 7 ноября 1941 года. Было сыро. Только что перестал идти дождь со снегом. В свежем лесном воздухе — крепкий аромат хвои, к нему примешиваются запахи дыма, кожи, жареного мяса. Запахи обжитого человеком места.
Благодаря жителям Грулей, отдавшим накануне своих коров, партизаны отряда Проскунина сытно позавтракали. Шумова, сохраняя строжайшую тайну, хлопотала всю ночь и удивила всех, приготовив к праздничному завтраку настоящие рубленые котлеты.
Люди, побрившиеся и сразу помолодевшие на несколько лет, готовились к торжественной минуте — принятию партизанской присяги. Вскоре все построились перед тесовым столиком, специально сколоченным у старой березы и покрытым красным полотнищем.
Проскунин, поздравив личный состав отряда с великим праздником, предоставил слово для зачтения приказа комиссару Горячеву. Сам отошел в сторонку.
Внимание Проскунина привлекли двое людей, направлявшихся к его землянке. Один был Никитин, из дозора (в тот день охрана была усиленная, и в каждом секрете было по два бойца), другой — неизвестный мужчина в рваном полушубке, с измученным, заросшим рыжей щетиной лицом.
«Задержанный», — подумал Проскунин и, чтобы не отвлекать внимания партизан, слушавших Горячева, потихоньку подошел к Никитину.
— Что случилось? Откуда человек?
— Да вот, товарищ командир, тут такое дело… — начал Никитин, но Проскунин знаком руки остановил его и велел провести задержанного в землянку.
Горячев кончил чтение приказа, подал команду: «Вольно!» Он поискал глазами Проскунина, но того не было. Без командира приступать к торжественной клятве было нельзя.
Комиссар хотел уже послать за командиром кого-нибудь из бойцов, но увидел Проскунина. Тот шел к нему в сопровождении Никитина и незнакомого человека.
Никитин встал в строй, а Проскунин встал перед строем, сказал:
— Товарищи, к нам пришел вот этот человек (командир указал на мужчину в рваном полушубке). Он долго бродил по лесам, искал нас. Фамилия его Ветров. Сейчас он вам расскажет…
Мужчина поднял глубоко запавшие, воспаленные глаза и медленно обвел взглядом стоявших в строю партизан. По худому, заросшему лицу человека трудно было определить, сколько ему лет. Может, сорок пять, а может, и пятьдесят пять.
— Братцы, — крикнул Ветров, и голос его сорвался… — Я после болезни лежал, когда фашисты пришли. Мы с семейством из Смоленска бежали. В Кукишеве пристали. Жили. Туда нагрянули эти самые сосовцы…
— Эсэсовцы, — поправил Проскунин.
— Они. Зверюги — свет не видел. Я такое расскажу…
Он передохнул, помолчал, видимо, чтобы собраться с силами.
— Вот. Всех жителей эти самые выгнали в лес. В шалашах жили. Мерзлую конину на куски пилой распиливали, но и ее не стало. Детишки малые сперва кричали, потом помирать стали. Жена моя с дочерью, девчонкой, в Кукишево пошли. За картошкой. Не вернулись. Я пошел искать… Что я там видел!..
— Рассказывай! Все говори! — послышалось несколько голосов.
— Фашисты дом подожгли. Собственными глазами видел, как в него людей загоняли. Двери колом подперли. Окна в огне, а там кричат… Кто в окно выскочит, его из автомата. Не могу я, братцы… Жена была… дочь…
Со сведенным судорогой лицом мужчина отбежал в сторону, к левому флангу, и тотчас же Проскунин скомандовал:
— С-смирно!.. Читай, комиссар!
— «Я, партизан, в день 7 ноября 1941 года даю торжественную клятву в том…» — чеканил слова Горячев.
— Я, партизан… Торжественную клятву… — эхом отозвались бойцы.
— «…За сожженные города и села, за смерть наших людей…»
