— За сожженные города и села, за смерть наших людей…
Улучив паузу, Ветров крикнул:
— Братцы! Дозвольте встать в строй!
— Становись!
Слова «я клянусь…», «кровь за кровь…» он уже повторял вместе со всеми.
После того как каждый партизан поставил собственноручно подпись под текстом клятвы, Проскунин и Горячев распустили строй.
Проскунин подозвал к себе Никитина.
— Вот что. В караул я пошлю другого, а тебе поручаю Ветрова. Накорми его и все прочее. И глаз с него не спускай. Только без навязчивости, осторожно. Понял?
— Понял.
Взглянув на Горячева, Проскунин спросил словами из кинофильма «Чапаев»:
— А как думает комиссар?
— Думаю, правильно. Не верить этому человеку у нас нет оснований, но надзор нужен. Пока все не проверим. Или пока он сам себя не покажет в бою. И еще… зайдем в землянку, Василий Федорович.
В полумраке землянки они уселись на чурбаки.
— Попробую еще, — сказал Горячев и включил приемник. В потемках лампы засветились красноватыми угольками. Свет несколько секунд усиливался, и тогда из динамика еле слышно донеслось:
— …Нужно истребить всех немецких оккупантов до единого, пробравшихся на нашу Родину для ее порабощения…
Свет в лампах радиоприемника стал тускнеть и погас совсем.
— Все! Батареи окончательно сели. А так хотелось послушать праздничную Москву! Досада.
— Да, батарей теперь не раздобудешь, — проговорил Проскунин. — Но сводки принимать надо. Попробуем достать аккумуляторы.
Потом Горячев заговорил о том, зачем, собственно, он и попросил спуститься командира в землянку:
— У людей боевое настроение. Его надо закрепить. Делом.
— Есть у меня план, — задумчиво проговорил Проскунин. — Надо сегодня ночью…
И командир с комиссаром стали обсуждать план боевой операции. Одной из тех, о которой не найдешь сведений ни в каком архиве, но которая в цепи тысяч и тысяч других боевых дел составила пусть крохотное, но все же звено. В гуле великих сражений, как одиночные винтовочные выстрелы, растворялись мелкие боевые эпизоды; но они не исчезали бесследно, а, сливаясь вместе, ускоряли приближение гибели оккупантов.
В отряде Проскунина стало известно, что на совхозном поле, недалеко от Осташева, гитлеровцы строят не то аэродром, не то взлетную площадку. Сведения нужны были точные.
Вечером комиссар Горячев вызвал к себе Толю Шумова и Шуру Воронову. Объяснив разведчикам боевое задание, комиссар спросил:
— Ну, какую мы сочиним легенду?
После недолгого обсуждения легенда была готова. Толя и Шура — брат и сестра из Гжатска. Ищут отставшую в дороге мать. В сером платке, с узелком в руке, может, видели?..
Прорепетировали несколько раз, чтоб говорить слово в слово. Горячев предупредил Шуру, сносно знавшую немецкий язык, чтоб немцев ни о чем не спрашивала. Разговаривать только с нашими, надежными людьми.
— Документы сдать, с собой ничего лишнего, — сказал комиссар и, внимательно посмотрев на «сестру» и «брата», предупредил: — Гестаповцы упорно ищут партизан, всеми средствами пытаются взять след. Будьте осторожными, друзья мои! Хитрыми будьте…
В пять часов утра, когда Шура вышла из землянки, Толя едва узнал ее: рваная телогрейка с клочьями торчавшей ваты, мятая юбка, в руке узелок. Толя не удержался. Глядя в перепачканное сажей лицо «сестры», он рассмеялся:
— Какие это собаки тебя терзали?
— Не зубоскаль! — строго сказала Шура. — К фашистам идем, а не в клуб на танцы.
Но тут же улыбнулась, добавила:
— А ты вот никуда не годишься: для танцев — одет не по моде, а для разведки — чересчур франтоват. Ступай поищи что-нибудь порваней.
Толя оценил слова девушки. Шура была старше на несколько лет, и Толя вообще ее слушался. Он сходил в землянку, переоделся.
— Теперь хорош! — оглядев «брата», похвалила Шура. — Подойди ближе.
Она достала из кармана платок в горошек, повязала Толе щеку.
— Чудесно! Сойдем за первоклассных нищих.
Они пошли лесом, потом полевой дорогой, едва намеченной в снегу чьим-то санным следом. Перед деревней Шахолово разошлись в разные стороны. Они решили побывать в нескольких деревнях, поговорить сперва с подпольщиками и надежными людьми. Возможно, им известно что-нибудь о секретных работах гитлеровцев на совхозном поле.
Чем ближе к Осташеву подходил Толя, тем чаще навстречу попадались машины оккупантов. Быстроходные «оппель-блицы», тяжелые «форды», «фиаты», «шкоды», «рено» — машины всех марок, украденные из всех гаражей Европы. Черным выхлопом солярки дымили бронетранспортеры, танкетки, артиллерийские тягачи. На полном газу катили бензовозы, полевые радиостанции, автофургоны; неистово трещали мотоциклы — «цундапы», «индианы», «БМВ», «вандереры».
Нах Москау!
Фашистские дивизии рвались к обещанным зимним квартирам в столичном русском городе, загадочном и манящем.
«Сильны еще, гады!» — думал Толя, глядя на катившую лавину.
