«Эй, кто тут начальник госпиталя?»
Варя, как была в белом халате, выскочила на крыльцо. И мы услышали ее голос:
«Я начальник. Что надо?»
«Раненых принимай!»
Пять человек было раненых. Привезла их на подводе какая-то старуха. Ну, где их поместить? Забегала, заметалась Варя. Однако добрый человек нашелся. Взял раненых в свой дом Иван Бардин. И открылся на другом конце Хатанок второй госпиталь. Однако трое из привезенных умерли. Варя рассказывала, у одного бойца ноги до колен были уже черными. Другой, Лапшинов, от столбняка или от заражения скончался: клок шинели у него вместе с осколком в плечо был вбит. Ну, а у третьего — в живот была рана. Похоронили их колхозники. Варя извещения заготовила, к их документам приложила, чтоб отослать родным, как фашистов прогонят. Все честь по чести.
И еще вот что, братки, упустил сказать. Откуда-то из окружения пробирались наши солдаты к линии фронта. Ну, где там — линия эта уже далеко была. Так Варя пристроила двух бойцов в санитары. При месте, при деле, вроде бы и до этого ребята в больнице работали. Обошлось, не тронули их немцы. Вот ведь что. Прокорми-ка ораву!
Между прочим, такой случай был. Лежали мы в избе одни, на попечении новых санитаров, а «хирург» наш Варя и «сестричка» Лена с обеда куда-то за продуктами уехали. Вечер наступил, в трубе вьюга выла, и беспокоились мы очень за наших девушек. Даже о ранах и муках своих позабыли. Я-то, между прочим, вставать уже начал и на костыле до двери прохаживался. Вот, значит, молчали мы, вздыхали и ждали. И вдруг спрашивает нас один из санитаров, Буравлев Василий:
«Вы не против, товарищи, если я уйду?»
«Куда же ты уйдешь?» — спрашиваю я.
«К линии фронта буду пробираться. — Помолчал, сидя у меня в ногах на койке, опустил свою красивую голову. И вздохнул тяжело: — Все же одним ртом меньше станет. Ведь измучились с нами девушки вконец. Э-эх…»
Не нашел я тогда слов, ничего ему не ответил. А Буравлев вдруг кинулся к двери — и на крыльцо. Слух у него острый был, раньше всех услышал шаги. Варя и Лена вернулись. Заиндевелые, в снегу, не румяные с мороза, а побледневшие. Буравлев внес тяжелые мешки с картошкой, захлопотал, помог снять полушубки. Когда они отошли с мороза и немного отдохнули, Варя развязала свой мешок и вынула простенькую небольшую гармошку. Говорит нам:
«Может, из вас кто играть умеет? А то Петьку позову, в четвертом классе, но играет прилично. Он вас повеселит».
Ведь вот оно что! В метель, на лыжах, полмешка картошки несла, а думала не только о пище. Как нас повеселить, думала! И видим мы, у Буравлева как-то странно глаза заблестели, влажно. Встал он, красиво склонился и говорит:
«Большое вам спасибо, Варвара Ефимовна и Елена Николаевна! Рано ли, поздно ли умирать будем, но и перед смертью мы вас вспомним».
Он всегда девушек называл по имени-отчеству. Неважно, что им и семнадцати не было. Одна — начальник госпиталя, другая — ее помощница. Тонкий был человек Буравлев. И до того вечера не знали мы, какая у него довоенная профессия.
Вот так поклонился он и взял гармонь. И заиграл. Бог ты мой! Даже Бондаренко, больше всех страдавший от ран, приподнял голову с подушки и подпер кулаком щеку. Никогда в жизни не поверил бы я, что можно так играть на деревенской гармошке. На какое-то время все мы забыли — и войну, и страдания, и тяжкий дух в избе. И поверили даже, что на земле жить останемся, что еще повоюем.
Когда он играть кончил, мы спросили разом:
«Ты что играл?»
«Баркаролу Чайковского», — говорит.
И, вскинув голову, посмотрел на нас далеким взглядом. А потом опять заиграл и запел. Да как! Мурашки у меня пошли по спине. Песню, как и баркаролу, я навек запомнил. Говорится в ней о старом капрале, который офицера оскорбил. Своим расстрелом капрал сам командовал. Бодрые команды, а в голосе печали — бездна. И опять беда того неизвестного человека заставила нас забыть беду собственную. Когда Буравлев умолк, мы спросили:
«Ты артист?»
«Да, — говорит, — в Алма-Ате в эстраде работал».
Не раз он нам потом играл и пел. В отчаянном нашем положении прямо-таки к жизни привораживал, отчаяние прогонял. Не зря наша Варя гармошку достала. Вот такие дела, товарищи. Все…
Красноармеец, поведавший у костра эту историю, замолчал. Но сержант и высокий, худой боец опросили в один голос:
— Как все? А что дальше было?
— Что дальше, я не знаю. В ноябре я из госпиталя ушел. Варя мне справку написала: так-то и так-то, находился на лечении. Три подписи. У секретарши сельсовета печать сохранилась, и ее шлепнули. Порядок! А иначе, может, я и не воевал бы с вами. Выяснения, проверки, сами знаете. Между прочим, санитары тоже со мной к линии фронта собирались, да отговорили их. Они ведь не ранены, а то, что ухаживали за нами, — такая справка им вряд ли помогла бы. Решили они дожидаться прихода Красной Армии. По крайней мере, на месте легче установить, где и что они делали это время. И, может, сразу в наступающую часть зачислят.
Бойцы закидали снегом костер, встали на лыжи. Когда уже тронулись в путь, Андрей сказал:
