— Вот тут, где мы наступаем теперь, тут я, братцы, отступал. Не совсем здесь, а так это километрах в двадцати пяти отсюда. В общем, местность эта. Осташево и многие деревни я знаю по рассказам той девушки. Она училась в Осташеве, в восьмом классе. А деревня, где она жила, называется Хатанки. Надеюсь я побывать в ней и этот вот чистосердечный подарок вручить. Лучше-то ничего не добыл, а вот туфельки у одного кореша выменял. Свитер ему отдал, гимнастерку суконную. Это когда наступление в эти места повернуло.
Андрей пыхнул раза три самокруткой, взглянул на слушателей, сидевших на хвойных ветках у костра. Наморщив лоб, продолжал:
— Ладно, расскажу о самой сути. В конце октября лежали мы, раненые, в кустах. Поле, речка Искона. Бой такой был, что не поймешь, кто кого лупцевал. Две колонны в походном строю сшиблись: наша и немецкая. Потом, когда я открыл глаза, было уже тихо. Контузия, рана в бедро, крови много вытекло. В общем, подняться я не смог. Лежу на спине, глаза в небо. Оно ясное было, где-то солнце подсвечивало. Ну, еще кусты видел, трепыхавшиеся коричневые листочки. Те листочки я даже пересчитал, чтоб от тяжких мыслей отвлечься. Плен мерещился, смерть лютая от фашистов. А выживешь — опять несладко: в плен ведь сдаваться не положено. Вот это слово железное — «сдаваться». Ну, как я мог сдаться, если ни рукой, ни ногой шевельнуть не мог. Приходи и бери меня, чуть тепленького.
Вот так лежал я. Кто-то рядом стонал. Сколько-то раз я в беспамятство впадал, опять в себя приходил, листочки и небо видел… К вечеру дело пошло, морозец был. Пальцы на ногах онемели, поморозил я их тогда. И нос тоже. Одним словом, ни я, ни другие раненые ночи бы не сдюжили, все бы кончились. И вот по сухой траве шаги зашуршали. Кому быть, кроме немцев? Прикрыл я глаза поплотнее — может, за мертвого сойду, не возьмут. Лучше замерзнуть в кустах — говорят, смерть эта легкая. Но тут, товарищи мои дорогие, чую: кто-то так нежно прикоснулся к моей щеке. И слышу девичий голос: «Этот тоже живой». Вижу, две девочки нагнулись, смотрят мне прямо в глаза. Одна в беретике, худенькая, другая в платке шерстяном, личико покруглей. Заметили, видно, по глазам, что я в себе, обе враз говорят: «Потерпи, дяденька, миленький, мы скоро…» И убежали. Я даже ни о чем спросить их не успел. А чуть позже подумал, что все мне это померещилось. Но нет. Вернулись те девочки и ватагу школьников с собой привели, ребят помоложе их. Взвалили они меня на плащ-палатку и, как муравьи, понесли в деревню. За вечер и остальных раненых переправили. Шесть человек. Один лейтенант был, Чепурнов Сергей.
Поместили нас в пустом доме, где прежде агроном жил. На полу побольше соломы настелили, одеял принесли. Мы лежим. Ребята-школьники по домам разошлись, остались с нами те девушки. Одну Варей звали, худенькую, другую — Леной.
Красноармеец Андрей умолк, передохнул от быстрого рассказа, свернул новую цигарку. Прикурив от головешки из костра, продолжал тихо, раздумчиво:
— Да, братки. Откуда только силы брались у тех девочек? Дежурили они возле нас и днем и ночью, то сразу обе, то по очереди. Измотались с нами, бедняжки, до самой последней возможности.
Обстановка такая сложилась. В Хатанках немцев не было, сюда они наскоком налетали — скот, продукты грабить. А в других деревнях вражеские части стояли. В Старой Тяге, от Хатанок шесть километров, фашистский штаб находился. Немцы к нам тоже заходили, оружие искали, документы. Но ничего у нас этого не было: Варя и Лена спрятали. Как же мы жили?
Собрала Варя в Хатанках собрание колхозников, обсудили наше положение. Постановили готовить нам пищу по дворам: сегодня один дом, завтра другой. На молокозаводе девушки добыли белые халаты, марлю на бинты, бутыль спирту для дезинфекции. Вонючий, ядовитый был спирт. От него у Вари и Лены кожа на руках облезла начисто. Но от заразы то снадобье помогало. И лечили нас, не только кормили и ухаживали. Лена вроде медсестрой работала, а Варя стала хирургом. Вот опять удивительно, откуда у ней силы брались! Я мужик, а и то муторно становилось, когда эта девочка в ранах копалась. Пальцы у ней тонкие, детские. «Инструменты» — щипцы сахарные, ножницы и один пинцет. Вот промоет их Варя спиртом и орудует. Одному раненому, Евфросинову Василию, даже треснутую кость пилила. Осколок острый его мучил, вот Варя и отпилила его обыкновенным подпилком. Помогло, подживать стала рана.
Гитлеровцы грабили колхозников, людям самим стало есть нечего. И начали Варя с Леной на лыжах ездить по деревням, собирать для нас продукты, кто что даст. У баб марлю, простыни выпрашивали, у мужиков — махорку. Сиделка Болычевской больницы Мишина добыла кое-какие лекарства. Так и перебивались. Отец Вари помогал чем мог. Костыли для нас сделал, койки раздобыл. Сестренка ее меньшая бинты стирала. Вскоре фашисты расстреляли Вариного отца: депутатом сельсовета он был. Тяжкое горе, но и это не раздавило девушку. Похудела она только еще, глаза совсем ввалились. А держалась.
Однажды вечером, недели через полторы, услышали мы стук в раму и женский голос с улицы:
