Теперь в Петербурге поэма «Руслан и Людмила» стала главным трудом его. Никогда ещё не работал он так усердно и упорно. Исправлял без конца. Ведь поэма — дебют. От неё зависит многое.
А «Руслана» ждали. В Варшаву к Вяземскому летели известия. «Пушкин пишет прелестную поэму и зреет», — сообщал Батюшков. Пушкин уже «на четвёртой песне своей поэмы, которая будет иметь всего шесть», — уведомлял Александр Иванович Тургенев.
Поэмой интересовались, о ней толковали. Кто хотел её послушать, ходили по субботам к Жуковскому.
Жуковский жил тоже в Коломне, у Кашина моста, на углу Екатерингофского проспекта и Крюкова канала, в доме купца Брагина.
Жуковский был одинок и тяготился этим, а потому поселился с семейством своего вдового приятеля Плещеева. И вот по субботам в их общей квартире собиралось большое общество. Сюда спешили те, кто любил литературу.
У Жуковского бывали писатели знаменитые и начинающие. Приходил Крылов — неряшливо одетый, большой, толстый. Приходил одноглазый Гнедич, всегда одетый по моде, чопорный, торжественный. Являлись Дельвиг, Кюхельбекер, Пушкин, их общий приятель молодой педагог и литератор Плетнёв.
Жуковский ласково встречал и приветствовал каждого. Его спокойная весёлость передавалась другим. Дам сюда не приглашали, и это тоже способствовало свободе и непринуждённости. Даже обычно помалкивающий Иван Андреевич Крылов здесь становился разговорчив, умно и тонко шутил, стараясь сделать приятное гостеприимному хозяину.
Однажды он что-то искал в бумагах на письменном столе Жуковского. Его спросили:
— Что вам надобно, Иван Андреевич?
— Да вот какое обстоятельство, — ответил он, — хочется закурить трубку; у себя дома я рву для этого первый попадающийся мне под руку лист, а здесь нельзя так: ведь здесь за каждый лоскуток исписанной бумаги, если разорвёшь его, отвечай перед потомством.
Когда Пушкин доставал свою заветную тетрадь с новой песней «Руслана», разговоры тотчас смолкали. Он читал, все слушали. Слушали и поражались: ново, смело, свежо. А стихи такие лёгкие, будто родились сами собой, будто не было долгих часов труда, сомнений, раздумий, досадливо обкусанных гусиных перьев.
В четвёртой песне поэмы Жуковского ждал сюрприз. Пушкин писал о нём:
«Северный Орфей» — Жуковский — был польщён и растроган. Название певца чертей, верного жителя могил его нисколько не обидело. Он сам называл себя «поэтическим дядькой всех ведьм и чертей на Руси», — ведь это он познакомил русскую публику со «страшными» романтическими балладами.
Но в какой «прелестной лжи» собирается обличить его этот юный повеса?
А Пушкин как ни в чём не бывало продолжал:
Ах, вот оно что! Этот злодей решил написать пародию на его, Жуковского, поэму «Двенадцать спящих дев», содержание которой он так хитро пересказал. Ну что ж, пусть попробует.
И Пушкин попробовал. Показал в «Руслане и Людмиле» двенадцать дев совсем по-другому, чем Жуковский. Оказывается, они вовсе не были «святыми инокинями» — монахинями. Наоборот. В своём замке с зубчатыми стенами девы не чуждались земных радостей. В этом убедился соперник Руслана молодой хан Ратмир.
