— Обязательно, — каким-то непостижимым образом подскочило у меня настроение как давление. Вот только от косяка оторваться я так и не рискнул.
— Я помогу.
Писатель во мне вздрогнул от прикосновения её холодной руки. И застрочил, застучал, зачастил словами как жеребец копытами. Так много всего хотел он сказать, что я аж резко взмок от его усердия, когда она просунула свою ладонь в мою. Не робко и неуверенно, как чужая. Не смело и грубовато, как Зина. А бережно, ласково, чутко сжала мою руку и повела за собой. Я бы пошёл и дальше, куда угодно шагнул за её благословенной рукой. Но путь оказался коротким. И я сделал единственное, чем мог её отблагодарить: накрыл холодные пальцы второй ладонью, чтобы согреть своим теплом.
— Какие ледяные у вас руки.
— Я не разобралась как включить горячую воду на кухне, — подвинула она под мои колени стул и терпеливо ждала, когда я её отпущу.
— Горячую воду, хм, — задумался я демонстративно и принял своё бессилие с этим помочь. — Кажется, я сам не знаю, как.
— Так я покажу, — забрала её у меня Зина.
Я доверчиво кусал хлеб, намазанный ни на что не похожим вареньем. И радовался, что допрос с пристрастием, что наверняка устроила Зина (А вы местная? А мама где работает? А сколько часов лететь с вашего города?) прошёл без меня. Терпеть не могу эти унылые биографические подробности. Они убивают историю, обесценивают секреты, словно показывают загадочного Сфинкса с носом, сиськами и бородой.
Не хочу знать сколько у неё братьев и сестёр, не хочу адресов, дат, знаков Зодиака, не буду даже думать при каких обстоятельствах она теряла девственность…
Но проклятое воображение уже в красках, в звуках нарисовало именно эту сцену.
Я уже слышал, как, замыкая поцелуем её стон (
И пусть я люблю запах сырых каштанов, не буду портить сцену и тревожить обоняние читателей нисходящими эманациями акта любви. И красками, что расцветёт простынь. Алым цветком невинности.
«Кстати о девственности, — задумчиво подпёр я щеку рукой, потеряв суть болтовни на кухне, — куда же впихнуть благословенную оду искушённой женщине в книге, где героине так не везёт с мужиками…»
И задуматься было над чем. Теперь между мной и миром моих фантазий, бесстыжих, сальных, срамных, щекотливых стояла она. Та, которой предстоит их — упаси бог, воплотить — выплеснуть на бумагу.
Чёрт побери, я волновался, что она меня раскусит. Поймёт, что именно её присутствие и рождает откормленных воздержанием, диких в своих фантазиях, умирающих без неё, а с ней словно вылетающих из рукава фокусника, грациозных, вдохновенных, прекрасных белых лебедей чувственных сцен, что на стадии черновика всегда такие гадкие и нескладные.
Кажется, у кого-то просто слишком давно не было секса. Но волновался я и о другом.
Что я нелепо пленяюсь этой девушкой, которую даже не вижу. Потому что улыбаюсь, слушая её милую вдохновенную болтовню. И предвкушаю… остаться с ней наедине. С ней. Или всё же с моей книгой? Или с той, что словно осталась отпечатком на моей болезненной сетчатке, и её дагерротип, негатив, образ тенью неотвратимо ложится на всё, о чём я теперь думаю.
Нелепо. Неотвратимо. Блестяще.
Ну чем не вторая часть «Роскошно. Больно. Безупречно»?
Руки тянулись писать всё и немедленно…
Незнакомый дом, чужая комната, новая работа — первые дни в «Тенистых аллеях» при всём желании не получилось бы назвать простыми. Но эпицентром волнения, вызывающего колебания в самых потаённых уголках моей души, конечно, был Данилов.
Возможно, у него был особый дар занимать собой весь мир, и заставлять всё вращаться вокруг себя. Как металлическая пыль к огромному магниту всё тянулась к нему, не в силах сопротивляться. А может, это только я оказалась в радиусе его поражения, потому что находилась теперь слишком близко. Запредельно близко. Там, куда доступа не было никому.
В круге первом. Там, где зачинались его книги. Там, где из пыли, мусора, сора, как сказал поэт, деревянного чурбака замысла рождалась история. Обтачивалась, филировалась, фрезеровалась и хоть до конца, до мига, когда она вздохнёт и пробудиться как нечто законченное и совершенное было ещё далеко (по его мнению). Уже сейчас биение его живого слова дышало в ней, дрожало, замирало и остро отдавалось во мне.
