– Я буду пить за ваше здоровье, пока не пропью свое. А вы, мои дорогие, пейте за наше примирение. Стеснять я вас не собираюсь: так, иногда захаживать буду. – Тут он вновь хитро подмигнул отчиму: – Когда дела вынудят. Хочу, чтобы все у нас было по-родственному. Правильно отец сказал: «Кто старое помянет, тому глаз вон!» Золотые слова и, главное, вовремя были сказаны.
С тем и удалился, пообещав заглянуть денька через два.
– Да ты хоть вообще больше не приходи, – хохотнул отчим, когда дверь за пасынком закрылась. Ему уже было хорошо. – А че, мать, пусть так-то захаживает.
С угощением.
– А я боюсь, Веня. Хоть и сын мой, а больше, чем ты, боюсь. Не зря это он разугощался, ох, не зря.
– Да не-е, все в ажуре. Это мы зря забоялись, а у него, видать, дела посурьезнее есть. Видела, как заторопился. Значит, и правда, дела. Лишь бы не оказался «тихушником» из ЧК. Но опять же: если был бы им, то так не валандался с нами. – Тут он вздрогнул от воспоминания: – С его-то задатками, а? Помнишь, как он мне тебя за бабки вложил? Во-во! Так и теперь бы сразу на всю оставшуюся жизнь в тюрягу законопатил, будь у него такая возможность. – И загрустил: – А мне туда уже нельзя. Меня и без этого трясет от одного упоминания о «чрезвычайке». Да и давно уже не тот я, что раньше. Эх, наливай, подешевело, расхватали, не берут! – монотонным речитативом выпалил он и распечатал новую бутылку. – Ну, Одарка, за твое здоровье.
Выпили. У Одарки чего-то голова кругом пошла.
– Все, хватит пока, Веня. Как бы худо тебе не стало.
– Не станет. Я, когда выпью, хоть белый свет вижу. Давай, еще.
– Ну, давай. Лишь бы тот твой свет не на тот свет оказался. – И рассмеялась заливисто: – Белиберду какую-то смолола.
– Тот свет, тот свет, – ухватился он за слово и расхвастался: – А вспомни-ка, когда-а уже мне напророчили тот свет! И скольких пророков я пережил? Ого! Смотри! – Он стал загибать пальцы, перечисляя имена своих безвременно ушедших друзей. Голос его при этом затухал, и вот он уже только безмолвно, в каком-то удивлении шевельнул губами. Потом резко выпрямился, но тут же клюнул носом в стол: судорожно сгребая пальцами клеенку, потянул ее на себя и вместе с ней рухнул на пол.
Одарка, шатаясь, вышла из-за стола, подошла и склонилась к нему. Сил приподнять мужа не хватило, и она незлобно упрекнула:
