Джоффре не мог ей лгать и не хотел ее огорчать, поэтому отговаривался с искусством, прежде ему незнакомым:
– Да, так говорят, но разве можно верить слухам? Простите, дорогая сестрица, я обещал поучить маленького Хуана стрелять из лука.
Но она подкарауливала его в самые неподходящие моменты, в которые он не мог сбежать, и спрашивала – за обедом, или когда он ждал во дворе, пока ему оседлают коня, или просто приходя в его покои.
– Правда ли, что Лукреция позволила себе связь без брака? Правда ли, что у папы Александра родился очередной внебрачный сын и назвали его Родриго? Правда ли, что Сезар очень жесток, и он ненавидит Хуана, и только и ждет, чтобы тот оступился? Правда ли, что Хуан не вернется обратно?
Доведенный ее расспросами, Джоффре выкрикнул в один момент:
– Правда! Все – правда!
Потом он сам испугался своего крика и пытался все отрицать, но Мария Энрикес отвернулась от него и подняла руку, приказывая ему замолчать. После она старалась не попадаться ему на глаза. Когда он со своей свитой собрался, чтобы отправиться к графу Альбайдо, она вышла его проводить.
Лицо ее было удивительно спокойно, и она сказала ему:
– Спасибо вам, дорогой брат, что были честны со мной. Теперь я уже не буду ничего бояться и не буду больше ничего ждать. Моя жизнь вполне определенна теперь.
Джоффре поцеловал маленькую Изабеллу, погладил по голове Хуана-младшего, а матери их ответил:
– Обещайте мне одну вещь, дорогая сестра. Будьте счастливы.
– Этого я вам обещать не могу, – сказала Мария Энрикес, опуская долу свои черные глаза. – Но я обещаю постараться. А вы будьте осторожны с графом. Хоть и не годится так говорить, но в последнее время он стал немного странным.
Джоффре поблагодарил ее за совет, тронул коня и, не оглядываясь, отправился прочь из Гандии. Он со своими рыцарями ехал по солнечной, сухой весенней земле. Дорога под ногами была пыльной, но настроение у них было хорошее – они рассчитывали, что к вечеру прекрасно доберутся до цели. Однако день выдался жарким, и они устали и планировали пообедать и напоить лошадей в одной из деревень, принадлежавших графу. Но постоялый двор был закрыт, а на улицах было пустынно. Некоторое время поколотившись в закрытые двери, они напоили лошадей из деревенского колодца, а сами расположились в тени.
Когда они прибыли во дворец, стража долго не хотела их пускать, но потом их все-таки проводили в зал, где их принял сам граф Альбайдо. Джоффре и его свита устроились на стульях. Граф сидел напротив них и не смотрел им в глаза.
Джоффре повел долгую приветственную речь, передавая привет от отца и восхищения владениями, встреченными им, но граф перебил его и сказал:
– Вы явились сюда за рукой моей дочери, Марии де Мила.
Джоффре замолчал. Он не ждал такого прямого вопроса, но граф неожиданно продолжил:
– Я охотно вам ее отдам. Вот только есть проблема, которая возникла недавно, уже после того, как мы договорились с вашим отцом. Дело в том, что она надела шкуру и отказывается ее снимать, пока кто-нибудь не угадает, что это за зверь. Хотите, я велю привести ее, и вы взглянете? На самом деле она прекрасна, еще прекраснее, чем была ее покойная мать. Наверно, это единственная женщина в мире, которая была прекраснее моей умершей жены. Но сейчас, под шкурой, этого не видно. Но вы должны это знать. И не торопитесь, дорогой принц Скуиллаче, потому что вы можете дать только один ответ.
Джоффре не знал, как на это реагировать, поэтому только кивнул. Что-то странное тут было, что-то болезненное и темное.
Наконец двери раскрылись, и сквозь них прошло какое-то невиданное существо, уродливое и смердящее, одетое в обноски, все какое-то серое и низенькое, круглое и подвижное, словно сгорбленное, согнутое в несколько раз. По краям оно прикрывалось чем-то твердым, словно двумя щитами.
Джоффре встал было, приветствуя графскую дочь, но распрямился не до конца, потрясенный зрелищем. Какой-то из его рыцарей помянул Бога, и это разморозило Джоффре. Он вышел из-за стола и приблизился к существу. Оно отпрыгнуло от него. Джоффре смотрел внимательно, но не мог увидеть под одеянием частей человека.
Кто-то из его рыцарей сказал:
– Ослиная, ослиная же шкура…
Граф, сидевший до того с опущенной головой, при этих словах вскинулся, и стали видны глубокие тени, залегшие у него под глазами. Он сказал:
– Одна попытка.
Но Джоффре молчал. Он внимательно вглядывался в глубины существа. А тому, казалось, было невмоготу, что его так рассматривают. Оно отходило и отворачивалось.
Тогда Джоффре твердо сказал:
– Благородная донна, простите, что я не представился вам. Я – Джоффре де Борха, принц Скуиллаче, брат герцога Гандийского Хуана. Вы, должно быть, знали, что наши отцы сговаривались о нашей свадьбе. Я уважаю ваше желание ходить в этой шкуре, чем оно ни было бы продиктовано, но ответ дам вам чуть позже – если ваш граф-отец будет так добр, что предоставит нам кров на те несколько дней, что я буду думать.
Граф медленно кивнул – никто не заметил, что нижняя губа у него чуть прикушена.