Но сейчас, ночью, он не узнавал знакомых изображений. Как ни странно, вместо того чтобы видеть святых и ангелов, написанных светлыми красками, покрытых золотом и серебром, он видел только изображения чертей и тварей ада. Как будто черная ночь подсвечивала их, как будто ночью в церкви нельзя было искать прощения – особенно когда пришел сюда как вор.
– Ты вор, Хуан, сын Родриго, – шепнул ему мраморный ангелочек-путти[27].
– Ты вор, человек, называющий себя герцогом Гандийским, – пропищали маленькие бесы, которых сбрасывал в бездну святой Иоанн Схоластик по прозванию Лестничный.
– Но мы никому не скажем. Тьма скроет любой грех. Иди и возьми то, за чем ты пришел сюда, – сказал змей-искуситель, поворачивая голову от Евы и глядя страшными черными глазами прямо на Хуана.
Хуан пошел вперед по темной церкви, лишь только бы не слышать этого бесовского многоголосия. Пол, устланный темным камнем, казался бездной, ведущей вниз: каждый шаг давался ему с трудом, ему казалось, что он сейчас провалится.
Он шел вперед, к статуе Мадонны, и проклятый золотой браслет на ее мраморной руке так и горел, так и пылал, и слепил его виновные глаза.
Хуан прошел вперед и оказался прямо перед статуей. Он думал: «Нельзя смотреть ей в глаза, нельзя смотреть на ее лицо – тогда я не смогу сделать то, за чем пришел. Это просто кусок дерева, просто кусок дерева, из которого плотник вырезал изображение, он сквернословил, наверно, пока резал. А потом художник красил и ругался – ругался, что краска плохо ложится на поверхность. Это просто дерево, просто дерево!»
И так, уговаривая себя, он поднял руку и сдернул с деревянной руки Мадонны браслет. Потом он бросился к выходу – браслет жег его окаянную руку, и он на бегу засунул его в суму.
Он поскользнулся на гладком полу и чуть не упал. Из последних сил ухватился за ручку двери – и, почти против воли, обернулся.
Мадонна стояла в облаке лунного света, такая же прекрасная и холодная, как и всегда.
Хуан выбежал из церкви.
Он криком позвал своих людей, и они окружили его, аккуратно закрыли дверь церкви, повели обратно через тайный проход, подсадили на коня. Самого Хуана трясло, и зубы его стучали, словно он замерз и никак не мог согреться.
Он следовал за ними и подчинялся их командам, но сам словно утратил волю. Им удалось вернуться скрытно на корабль, и там Хуан неуверенной походкой, будто пьяный, вернулся к себе в каюту.
Наутро он не смог встать с койки.
Его знобило, и лихорадило, и рвало, и команда с удивлением, испуганно, подумала, что это, быть может, и правда горячка, потому что все указывало на это. Переговорив друг с другом, они решили, что Хуан, должно быть, был болен и предчувствовал свою болезнь, потому и отдал приказ о карантине. Хотя болезни вроде бы неоткуда было взяться в открытом море.
Матросы ухаживали за ним, и скоро он пошел на поправку, и выздоровел, но только стал тих и задумчив, и боялся теперь темноты: по его приказу привозили сотни толстых монастырских свечей, и всю ночь он сидел в их окружении, чтобы было видно, как днем.
Миновал последний день карантина, и корабль зашел в порт. Город, украшенный флагами, встречал своего герцога. У трапа ждали его сановники и офицеры, но жены не было. Хуан лишь осведомился о здравии донны Марии Энрикес и их детей, Хуана-младшего и Изабеллы, на что получил ответ о том, что все трое здоровы и готовятся встречать его в герцогском дворце, хоть это и против обычаев.
Хуан был со всеми любезным и ровным, разве что только немного нервным, что списывалось на недавнюю болезнь.
Они прибыли во дворец, где его встречала Мария Энрикес, сверкающая своими темными глазами. Она приветствовала его поклоном, согласно этикету, и Хуан вдруг поразился, как сильно она постарела за те несколько лет, что он ее не видел: в ее прическе было уже много седых прядей, и она их демонстративно не скрывала. Но теперь Хуан мог выдержать ее тяжелый взгляд.
Все формальности были соблюдены, просящим было назначено на завтра, многие встречи обещаны, мелкие проблемы решены, а крупные – отложены, и Хуан остался с Марией Энрикес наедине.
Он поманил ее за собой, и они вошли в небольшую гостиную. Тогда он повернулся к ней, и нашарил в сумке браслет, и вытащил его.
– Вот, – измученно сказал Хуан и протянул подарок Марии Энрикес, – возьми.
– Что? Где ты взял его? – пораженно спросила она. Потом затрясла головой и почти закричала: – Это такой же, да, такой же? Ты просто заказал ювелиру такой же?
– Нет, – сказал Хуан твердо, – я взял его в церкви, как ты мне когда-то велела.
Мария Энрикес упала в кресло, закрыла лицо руками и сказала надрывно:
– Почему ты не явился сначала домой к нам – твоей жене и твоим детям? Я простила тебя. Я давно тебя простила! Мне не нужно никакого браслета.
Хуан положил браслет на столик, а сам сел рядом с ней и прикрыл глаза. Мария Энрикес отняла руки от лица, опустила их на колени, сказала: