Но иногда, в такие ночи, как эта, мне кажется, что все на самом деле было не так. Мне кажется, что я вижу, как моя мать превращается в дерево, а сестры, которых я никогда не видела, парят призраками за окном. Мне кажется – и это ужасно, – что Сезар целует меня как женщину, а не как сестру. Мне кажется, что мои косы чуть приподнимаются над землей, мне кажется, что если я обернусь, то увижу, как они парят. Тогда я смогу их отрезать и соткать из них покров, и наброшу на Феррару, и никакой недруг ее не найдет.
Это глупо, конечно. Может, когда-то такое и было возможно, но те времена прошли. В такие дни я перекидываю косы себе на грудь и в очередной раз убеждаюсь: волосы – это только волосы.
Осиротевшие племянники не могли долго жить при Лукреции в Ферраре: в конце концов, младший, годовалый Франческо, стал после смерти отца принцем Скуиллаче. Государь должен жить там, где будет видеть его народ державы, пусть этот государь пока что и мочит пеленки и пускает пузыри.
Вялотекуще шли переговоры между папой, неаполитанской знатью, французским королем.
Внимательно смотрели на опеку над старшей девочкой, названной тоже Лукрецией, в честь тети. Всем казалось, что маленький Франческо умрет до срока – как умер Карл-Орлан, сын Карла, предыдущего французского короля. Как умирали множество родовитых младенцев, единственных сыновей.
Они не знали того, что призрачная сестра Джиролама держала в руках три ветки: ветку мирта, ветку ели и ветку лавра, что отломила ей Ванноцца. Этими ветками она обмахивала младенца каждый раз, когда видела, что зловонное и незримое облако заразы ползет к нему.
Вот тебе, золотуха. Уходи прочь, чума. Выйди вон, оспа.
И болезни отступали от младенца, даже если болели все вокруг.
Старшая Лукреция это поняла, почуяла звериным материнским чутьем. Больше времени проводила с девочками. Дрожала над ними: вдруг не сберегу. Маленькая Лукреция очень полюбила Лукрецию большую. Повторяла ее в прическах и манерах.
Муж, Альфонсо, смотрел на то, как жена возится с племянницами, улыбался незаметно, про себя. Ему, тридцатилетнему, хотелось иметь наследника, и он надеялся, потому что старшая Лукреция утром шепнула ему что-то на ухо.
Наконец сговорились насчет опеки – с детьми отправлялась Адриенна де Мила, воспитавшая старших де Борха. В герцогстве их ждал совет из трех регентов: неаполитанского, французского и приставленного де Борха.
Лукреция внимательно собрала племянниц, положила каждой по кукле и, помимо провианта, по кульку печенья в дорогу – чтобы повеселить сердце. Перецеловала, перекрестила. Наказывала маленькой Лукреции писать – и та потом послушно выполняла.
Провожать их вызвался Сезар. Дети могли и без него добраться, но насущные дела требовали присутствия на юге.
Он вернул их в замок спустя два года после того, как забрал. Марии де Мила было уже лучше, и ее Сезар вводил в город с опаской. Но она шла сама. Увидев врата своего замка, она сказала медленно:
– Он разбился, мой бедный Джоффре…
Но тон ее был задумчив, и Сезар, поддерживающий ее за руку, сказал:
– Это не значит, что вы с детьми не можете быть здесь счастливы.
И все же разум ее был слаб. Сезар дождался приезда регентов, убедился, что замок готов к жизни, и дальше поехал по своим делам.
Некоторое время спустя его догнало письмо, в котором зять скупо писал, что Лукреция больна, серьезно и, может быть, смертельно.
Тогда Сезар все бросил и поскакал на север.
Он поднимался по лестнице. Ожидание жгло его. Там, за окнами и дверями замка, варился, кипел, жарился, словно в аду, этот мир. Сезар знал, что промедление смертельно. Сезар славился тем, что никогда не медлил сам – что впивался в горло своим врагам тогда, когда они не ждали этого. Что ужас перед ним, что его слава делают теперь больше, чем он сам, – и оба зависят от скорости.
Так знал он, Сезар де Борха, герцог Валентино и Романьи, и все же сейчас он медленно поднимался по лестнице. Ему переменяли лошадей, а он шел наверх неторопливо, словно подагрик: он ждал, что ту, к которой он так спешил, расчешут, что ей поднесут верхнее платье, потому что знал, что она не хотела бы видеть его – так.
Он знал, что время и скорость играют сейчас против него, но все же, все же…
– Как она? – спросил он у зятя.
Альфонсо был собранным, как всегда, спокойным и внимательным.
– Мы опасались худшего, но сейчас угроза миновала. Она металась в беспамятстве, и я хотел приказать ее остричь…
Сезар остановился. Альфонсо остановился тоже и с некоторым раздражением продолжил:
– Но я раздумал. Потом она пошла на поправку. Но все еще слаба. Она будет рада видеть вас.
Сезар кивнул и остановился у дверей. Здесь Альфонсо его оставил, одного с его ожиданием и печалью, с почти мальчишескими страстями.