В конце концов – то была вечность, вечность стояла между ними и скалилась, как пес, – он вошел в ее покои. Там больше не было никого: ни служанок, ни дам из ее свиты, ни каноника, ни прелата – и Сезар мимолетно возблагодарил за это Бога. Он сделал несколько шагов вперед, к кровати.
Она лежала среди подушек, она была белее молока, белее пиков Альп в самые суровые зимы, белее платья девочки, которую в десять лет приводят к первому причастию, ему было больно от того, как она была бледна.
Сезар сделал несколько шагов к ее кровати и пал, рухнул на колени. Протянул дрожащие руки, обнял ее. Спросил:
– Как ты?
Она слабо улыбнулась ему – и он возненавидел эту улыбку, потому что так и только так улыбались мученицы на картинах в церквях, – и сказала страшное:
– Не живут мои дети, брат.
Тогда Сезар сел на ее кровать, а после осторожно и нежно обвил ее руками, положил голову ей на пустой живот. Сказал:
– Но ты поправишься, сестра, я вижу предстоящий румянец, который появится через день или два на твоих щеках.
– Останься со мной, – попросила Лукреция, опуская пальцы в темную смоль его волос. – Не покидай меня, как все покинули.
– Я не могу, – сказал он, закрывая глаза, отдаваясь ее ласке. – Мне нужно ехать дальше, мне нужно сражаться, мне нужно завоевать еще графство, герцогство, королевство, империю. Я не могу остаться с тобой, но я хотел бы оставить тебе свою душу, чтобы спала у тебя за пазухой.
– Это ее не убережет, – тихо сказала Лукреция и стала наматывать его пряди на тонкие пальцы.
Кто-то мелькнул в дверях: это был Альфонсо, ее муж. Он остановился в проходе, но потом тихо и осторожно сделал несколько шагов назад, и никто не заметил его.
– Что маленький Родриго? – спросил Сезар, не открывая глаз.
Лукреция вздохнула глубоко и печально.
– Он все теперь сидит на кресле возле окна. Иногда через него просвечивает солнечный свет. Он не ест, не дышит и не говорит.
– Что Альфонсо думает по его поводу?
– Он ничего не говорит, как будто того не существует. Есть какие-то вещи, за которые он не заступает.
– Мне еще говорили, – и тут Сезар открыл глаза, оторвался от нее, сел и внимательно посмотрел на нее, – мне говорили, что какой-то поэт по прозвищу Эрколе Строцци пел тебе любовные песни, и целовал твои руки, и посвящал тебе сонеты и пьесы, а потом был заколот тринадцатью ударами кинжала у дверей церкви, когда твоего мужа не было в городе. Это Альфонсо приказал?
– Строцци же и тебе написал поэму, в которой молит Юпитера сделать тебя бессмертным, – слабо улыбнулась Лукреция.
– Она глупа. Я уважаю лесть тонкую, но не терплю лесть грубую. Но ты не ответила на мой вопрос: любил ли он тебя, за это ли он был убит?
– Ты бы так сделал?
– Я мог бы приказать это, – ответил он. – Но за такое – сам бы заколол. Так правда это?
– Нет. У него была прекрасная молодая жена, с которой они очень любили друг друга и с которой прожили всего тринадцать дней после свадьбы. Тринадцать дней – и тринадцать ударов кинжала. Он носил не те письма, бедный Эрколе, но не любил меня.
Тут бы Сезару успокоиться, но он не успокоился:
– Говорят еще, что Франческо Гонзага, муж Изабеллы д’Эсте, сестры твоего Альфонсо, тоже шлет тебе письма, пахнущие медом и грехом. И за это Изабелла, называющая себя Примадонной среди итальянских дам, ненавидит тебя.
– Он шлет мне такие письма, – ответила Лукреция. – Но Изабелла ненавидит меня не за это. Изабелла думает, что я кукушонок в ее высокородной герцогской семье. Яйцо василиска в гнезде певчих птиц. Сама она теперь маркиза, а я, дважды уже бывавшая замужем, герцогиня, жена ее брата. Она шлет другим дамам бальцо, прекрасные шиньоны по турецкой моде, круглые каркасы из покупных волос и дорогих тканей, как знак ее расположения. Но мне она их не шлет… Ты знаешь, она ненавидит женщин… Даже собственных дочерей – особенно собственных дочерей. Кормилицу для своих собак она выбирает тщательнее, чем для дочерей, которые виноваты тем, что были рождены девочками. А я была бы рада девочке…
Долгая речь утомила ее, и она тяжело поводила плечами по подушке, чуть сползла вниз. Потом спросила, размазанно глядя на него сквозь полусумрак ресниц:
– Куда ты отправишься сейчас?
– В Рим. Остался последний город из семи, Урбино. В Риме я соберу полки и отправлюсь в свой последний поход. Пожелай мне удачи, сестра.
– Возьми там, в сундуке, – сказала она, – ножницы.
Он подошел к широкому кассоне, стоящему в изножье кровати. Это был свадебный сундук, и изображена на нем была нагая Венера, держащая в ладони горсть винограда. Пожелание счастья, многочисленного потомства – подарок свекра Лукреции. Сезар откинул крышку, и правда: на самом верху стопки тканей лежал поднос, а на нем – маленькие серебряные ножницы. Он вложил их в слабую ладонь Лукреции. Та отделила одну из своих прядей, щелкнула ножницами.
Сказала:
– Возьми с собой. Пусть тебя бережет. Мне кажется, тебе понадобится оберег, милый брат.
Сезар принял прядь и спрятал ее у сердца, с тем чтобы потом зашить в тряпицу и всегда носить ее с собой. Он поцеловал Лукрецию в лоб и покинул ее.