На далеких окраинах полностью

Еще раз медленно приотворилась дверь и опять показалось то же лицо... Перлович шагнул вперед и на цыпочках, неслышно подошел к дивану... Он наклонился. Глаза Батогова были закрыты и он тихо стонал, вздрагивая ноздрями... Маленький окурок сигары лежал на полу и дымился. Перлович поднял его, раздул и поднес к носу спящего... Минуты три он находился в таком положении; наконец, бросил окурок в камин, пошатнулся, взялся за голову и неровными шагами выбрался из комнаты. Он даже в дверь не попал сразу: толкнулся к письменному столу, чуть не опрокинул стоявшую на нем лампу и, ощупывая вдоль стены руками, нашел-таки ручку приотворенной двери.

На дворе зашлепали по жидкой грязи конские ноги, рысью подбежавшие к крыльцу. Ключ в дверях два раза щелкнул и слышно было, как его совсем вытащили из замка.

— Ну, брат, погода! — говорит гость, отряхивая от снега свою меховую шапку.

— Так поздно?..

— Да... Дело такое важное... Просто едва доехал: темно, как у арабов... Я уже и поводья бросил; думаю, ну ты, сивый, отыскивай сам дорогу, как знаешь, а я, брат, ничего не разберу... Сверху, снизу, с боков, отовсюду хлещет; грязище по брюхо... У Хмурова был: крыши промокли, с потолков льет, полна зала воды, тазы подставляют... у этой, у как бишь ее, тоже течет... Да дай хоть водки, что ли, прости...

— А, сейчас... я велю... садись тут...

— Да что ты растерялся; на себя не похож?

— Я сейчас распоряжусь; вот сюда садись.

— В сапоги налилось... А, ушел...

Перлович вышел из комнаты и оставил гостя одного. Тот сбросил с себя намокшую шинель, перекинул ее через спинку стула и стал мерить комнату из угла в угол, потирая окоченевшие руки. Походил, походил, подошел к двери, задернутой тяжелым ковром, приподнял ковер, потрогал ручку: заперта.

— Ну, вот вино, — произнес Перлович, входя с бутылкой и стаканом в руках; он вдруг остановился на пороге, заметив, что гость наклонился к замку завешанной двери.

— А что ты, брат, там не сидишь? — Гость указал на запертую комнату. — Там у тебя лучше; камин и все такое...

— Все равно, там теперь заставлено все... Ну, в чем же дело?

— Какое?

— В такую пору приехал, что-нибудь важное; иначе...

— А да, да, — гость налил стакан и залпом выпил. — Эх, если бы самоварчик!

Перлович стиснул рукой мундштук пенковой трубки, та хрустнула.

— Раздавил? Жаль, — произнес гость, заметив движение хозяина. — Вот видишь ли, приезжает ко мне Хмуров и говорит... история эта немножко длинновата, я, впрочем, буду тебе ее немного сокращать...

У Перловича захватило дыхание; ему послышался шум в соседней комнате...

Совсем рассвело, и в той комнате, которая была заставлена, потому только было темно, что сквозь войлочные ставни, которыми были закрыты окна, не мог проникать грязноватый свет серого, ненастного дня. Когда Перлович вошел в комнату и ставни были сняты, он увидел Батогова, лежащего совершенно неподвижно, на спине, с открытыми, тусклыми глазами, с окоченевшими пальцами, стиснутыми около горла: должно быть, он хотел разорвать душивший его ворот рубахи.

Перлович наклонился к лежавшему, положил ему руку на лоб и тотчас же отдернул ее от неприятного ощущения холодной, лоснящейся массы. Долго стоял он над телом, потом подошел к окнам, с трудом отворил одно из них, и в комнату пахнуло сыростью.

Перлович подошел к столу и сел писать. Холодный ветер, врываясь в открытое окно, пронизывал его насквозь, и дрожащая рука судорожно прыгала по бумаге.

Сидя еще в комнате, со стаканом утреннего чая в руках, доктор зевал во весь рот и проверял счета преферанса, сохранившиеся еще на зеленом, порыжелом сукне раскрытого ломберного стола. Доктор еще не умывался и на его бакенбардах присохли кое-какие остатки вечерней подзакуски.

— А надул, мерзавец, надул!..

Доктор наклонился над сукном.

— Вот и тут приписал лишнее к висту, а тут вот стер... Ну, жулики... Ты чего?..

— Верховой от Перловича приехал, гнал шибко, инда калитку у нас свернул коленком, — докладывал денщик, высунувшись из-за двери.

— Ну, чего там?

— Письмо привез.

— А, давай...

Доктор взял письмо, посмотрел на печать, поковырял ее пальцем, посмотрел на свет и стал искать на столе перочинный ножичек.

— Подай очки... не там, в брюках поищи, ну?!

Доктор пересел к окну поближе, подрезал письмо, развернул его и начал читать.

— На целом листе накатал, — сообщил он и добавил: — Эка нацарапал, должно быть, с перепоя руки ходили.

По мере чтения, лицо доктора принимало все более и более серьезное выражение, и губы многозначительно сжимались.

— Да-с, вон оно как, понимаем, — произнес доктор, окончив чтение и громко крикнул: — Умываться давай, лошадь седлать!..

— Случай подходящий... и можно рассчитывать... Н-да... человек со средствами... положим, не без подозрения, — соображал доктор, намыливая руки.

Письмо, полученное доктором, было следующего содержания.

«Любезнейший и уважаемый доктор!