— «Хотя, впрочем, сомневаюсь»... — цитировал доктор окончание письма, садясь на свою лошадь.
Прошло три дня. По шоссированной улице, мимо местного клуба, подвигалась под звуки похоронного марша пестрая процессия: священник в новых золотых ризах, поддерживая полы шелкового подрясника, шел по краю дороги, где посуше, беспрестанно обходя кучи запасного шоссейного камня. Человек десять без шапок и в мундирах, поверх которых, на всякий случай, накинуты были шинели, несли большой гроб, покрытый парчовым покровом.
Перлович с Хмуровым придерживали гроб спереди; первый шел молча, потупив глаза в землю, и поминутно прикладывал платок к глазам; второй подтягивал басом хору солдат-певчих.
На балкон клубной залы вышли человек пять, завтракавших до этой минуты и оставивших свои приборы при звуках барабанов.
— Ну-с, государи мои, вот и покончил наш авантюрист свое существование! — говорил интендантский чиновник, присаживаясь на перила.
— А дело нечисто... — заметил стрелок, вытирая рот салфеткой.
— Чего нечисто? Вздор: все аккуратно обработано.
— Однако вы говорите: «обработано»...
— Говорю; и добавляю, что пока не найдется личности, заинтересованной...
— Чем?
— Да хоть бы удалением его с места действия, так сказать, сокращением сего барина до нуля, дело будет находиться в том же положении, как и теперь, то есть будет почивать в архиве, преданное воле божьей.
— Господа! Оттуда все на дачу Перловича, на поминальный обед! — вбежал на балкон молодой офицерик, отделившийся от процессии
— Царство ему небесное! — вздохнул интендантский чиновник.— Что же котлетку с горошком? — крикнул он пробежавшему лакею.
— Сию минуту-с.
— То-то — «сию минуту-с»: целый час заказано. Свиньи!
Бой барабанов затихал вдали, когда процессия завернула за угол ближайшей улицы.
— Красного в угол и по желтому карамболь! — возглашал голос из биллиардной...
Киргизы Гайнула и Гассан гнали большое стадо овец по зарослям близ аулов Курбан-бия. Оба пастуха ехали верхом, и сколько ни поднимались на стременах, пытаясь разглядеть передних баранов, все не удавалось им заметить сквозь камыш вожаков стада — такое оно было большое.
Тальник и камыш трещали кругом и глухо топотали по замерзлой земле тысячи копытчатых ножек.
— Гей, гей! — кричал Гайнула.
— Гей, гей! — отзывался ему с другого конца Гассан, и громко хлопали длинные кнуты, сбивая высохшие вершинки кустарников.
Сплошными волнами двигалась эта отара (стадо) и, казалось, негде было больше просунуть кулака между плотно прижавшимися на ходу друг к другу, курчавыми, живыми телами баранов. К вечеру становилось дело, и аулы дымились в синеющей лощине.
В одном только месте, далеко еще впереди, разделялись надвое живые волны, огибая какое-то, словно волшебное пространство, и снова смыкались вплотную, мало-помалу подвигаясь вперед.
— Что там за диковина? — думал Гайнула, и начал всматриваться.
— А там что-нибудь да есть, — думал Гассан и даже руку приложил к глазам, чтобы разглядеть получше.
Обоим им хотелось узнать, в чем дело, и оба они повернули лошадей в ту сторону. Ближе и ближе съезжались они, врезываясь в самую гущу отары и, наконец, съехались вместе. Съехались как раз около того диковинного места и переглянулись.
— Видишь что? — сказал Гайнула и сплюнул.
— Дохлятина, — произнес Гассан и, засунув руку под малахай, стал чесать всей пятерней свой бритый затылок.
— И как это ее до сих пор волки не съели?
— Не нашли должно быть.
— А вороны трогали, видишь?
— Воронам сверху видней.
Гассан поскреб себе еще затылок и поехал дальше.
То, что видели киргизы-пастухи, то, что так пугало овец и заставляло их бросаться в стороны, была Рахиль.
