Таким меня тут еще не видели, задело за живое. Я воспитывался еще при Союзе, у нас такое ругательство как «единоличник» с детского сада было обидным. Да и потом, после развала страны, в школе, университете, старался всегда на общее дело работать, и не любил когда кто-то под себя греб, не обращая внимание на остальных. Наверно, потому и миллионов не заработал, и работы частенько меня. Не приживался в коллективах, где все озабочены были только наваром в личный карман. И с пацанами моими проект тот начал, потому что они такие же как я были. Увлеченные, и не про деньги думали, а как дело сделать. Кстати, потому наверно и получилось у нас проект тот реализовать.
Местные от моего напора местные впали в ступор. Но начали потихоньку приходить в себя. Первым заговорил Буревой.
— Ты чего разбушевался, Сергей? Бабы испокон веков так жили, мы в их дела не лезли. Да и остальные так — вместе разве что дом поставить, да поле высеять. И то, поле-то у каждого свое…
Дед еще долго монотонно рассказывал про ведение хозяйства и распределение работ в нем. Я успокоился, бабы смотрели на меня с опаской, напугал я их речью своей гневной. Переваривал то, что говорил мне Буревой. Переваривал, и многие вещи встали на свои места. Родовой строй, глава рода, все это тут было, но уже скорее номинально. То есть глава рода мог принять решение за весь свой род, но он было не обязательно для всех. И выполнялось в двух случаях — если действительно выгодно было всем, или глава рода имел непререкаемый авторитет. Переезд их в эту глушь поддержали все — прежде всего Первуша, ему тут сырье брать проще было, остальных прельщало отсутствие поборов. Но даже когда приехали сюда, каждая семья, вопреки казалось бы разумному решению построить большой отапливаемый барак на всех, начала сооружать себе дом. То есть бревна валили все, строили все — но дальше каждый обустраивался сам. Поэтому и печки у них были такие разные — большая, как на картинке из моего времени, у Зоряны, Первуша печи хорошо строил, а остальные низенькими, маленькими, каменными обходились. Мебель, утварь, крыши в срубах — все делали сами.
Вторуша сам себе делал лодку, и ходил за рыбой. Всебуд, самый младший, тот больше по сельскому хозяйству специализировался, меда много брал. Потом они менялись. Если кто со Вторушей за рыбой ходил — ее делили поровну, но в один котел никто не складывал. Бабьи все дела, к которым относились ягоды, ткани, грибы, и прочее, каждая делала только для своей семьи, и это воспринималось нормально. Даже мужики не лезли в их мир. Кудель тянула каждая себе, хоть и в одном доме, чтобы не скучно было, ткала каждая сама, выбеливала тоже. Это не было какой-то звериной конкуренцией, скорее, так было принято, и бабы этот порядок строго блюли.
Нападение данов все смешало, выжить по старинке не получалось, и все сгрудились вокруг Буревоя, который взял на себя обязанности главы рода и распределение ресурсов. Пережили зиму во основном его стараниями. По краю прошли. Мое появление опять внесло сумятицу в жизнь населения, но когда я начал приносить пользу, мои ресурсы и идеи из будущего позволили повысить уровень благосостояния села, бабы решили, что кризис миновал, и вернулись к привычному укладу. Поэтому и станок мой, ткацкий, рассчитанный на троих человек, который я расписывал бабам, они не восприняли с энтузиазмом, всячески отлынивали от участия в его создании. Ткать в одно лицо им было привычней. Одежду для меня, кстати, ткала только Зоряна. Деда обшивала Агна — они так поделили обязанности по количеству членов семей. У Леды и так четверо мелких было. Сборы ягод, крапивы, корешков, грибов — все сами, и только себе. Небольшую заминку вызвала наша новая технология по производству сосновой кудели — но и ее решили, собирая и выдавая деде для обработки равное от каждой бабы количества иголок, и равного же распределения кудели между собой. Такие вот пироги.
Буревой закончил свою нудную речь.
— Вот что, народ, — бабы обернулись ко мне, — как я уже говорил, жизнь у нас меняется, а значит и у вас, — я ткнул в девушек, — все тоже поменяется. У нас, в моем мире, для того, чтобы производить больше в пересчете на одного человека, отказались от такого способа работы. Каждый делал что-то одно, а потом менялись результатами труда. Даже в части женской работы.
Бабы ахнули, выпучили глаза.
— Как так-то! Ежели я только стирать буду, а кто-то только ягоды собирать, как же поровну-то все разделим? — Леда затараторила, остальные тоже ее поддержали, опять наш «курятник» завелся.
— Тихо! Да тихо вы! Женщины! Дайте договорить! Пока мы все тут один род, мы распределять обязанности и ресурсы, вы это слово уже знаете, самому авторитетному человеку — Буревою. Ему вы верите? У него тут вроде любимчиков нет, все по справедливости поделит — и работу, и продукты, и дрова. Пойдет так? Я вам обещаю, если все правильно сделаем, каждому — я подчеркиваю — каждому лучше станет. Поверите мне?
