Она быстро направилась к мосту, ей уже казалось что это самое умное — пойти ночевать к Жукову: к нему не посмеет прийти Вавило, и полиция — в случае чего — постеснится беспокоить ночью важного человека.
Но, подвигаясь вперед, против ветра, она вспомнила инспектора, его жалкое, беспомощное тело, склонность всегда чего-то пугаться, грубость, за которой — она знала — скрывается отсутствие характера, вспомнила противные привычки Жукова и брезгливо поежилась, но в ней росло и крепло какое-то, еще неясное решение, заставляя ее добродушно и лукаво улыбаться.
Подойдя к крыльцу дома, она сильной рукой дернула за ручку звонка, и когда из-за двери сиплый старушечий голос тревожно спросил — кто это? кого надо? — Лодка ответила громко и властно:
— Евсея Лиодоровича надо видеть!
Старуха начала расспрашивать, кто и зачем так поздно пришел. Лодка отвечала ей сурово и сердито топала ногами.
— Уж извините! — отворив дверь и кланяясь, сказала старуха. — Ночью-то депеши только носят. А теперь — вон что идет, осторожность нужна!
— Ну, молчи, карга! — ответила гостья.
Жуков встретил Лодку в прихожей, со свечой в руке; на плечах у него висело ватное пальто, в зубах торчала, дымясь, толстая папироса. Он радостно таращил глаза и говорил, растягивая слова:
— Это — комплимент! Как ты надумала? И разодета — ну-у-у!
— Соскучилась! — бойко сказала женщина.
— Ну, иди сюда! Петровна, самовар, живо!
Взяв Лодку за руку, он вел ее, сгребая ногами половики и путаясь в них, а она облизывала губы, осматривалась и дышала как-то особенно ровно, глубоко.
— Садись! А я — лампу зажгу. Хорошо, что ты пришла, черт! Понимаешь — больше недели сижу, как сыч в дупле, скучища зеленая, хоть вой! А, черт, палец ожег!
Он никогда не говорил так много, и Лодка смотрела на него с удивлением. Всегда грубый, подозрительный, недоверчиво ухмылявшийся, сегодня он был не похож на себя, мягок, говорил тихо и со странным вниманием поглядывал на окна.
— Что на улицах — тихо?
— Ночь ведь.
— Это ничего, ночь! Теперь… такие дни… короткие, что шум не убирается в них и остается на ночь. Вчера, около полуночи, вдруг — в окна стучат! Да! Сначала в одно, потом в другое. Я лежу и думаю — а вдруг влезут, черт их возьми!
Лампа у него гасла, когда он вставлял стекло в горелку, но это не раздражало его; всё тише он рассказывал:
— Выйдешь на улицу — везде какие-то нахальные рожи! Все кричат, смотрят октябрем, — да ведь теперь и есть октябрь!
Он зажег лампу, вытер запачканные руки о полы пальто и пошел куда-то в угол, с трудом двигая тяжелые ноги, в ночном белье и больших войлочных туфлях.
— Эти маленькие городишки — точно мышеловки, ей-богу! — тихо говорил он. — Попадет в такой город человек, и — капут ему! И — капут!
В комнате пахло водкой, табаком и прокислыми огурцами. Все вещи казались сдвинутыми с места, и даже белая изразцовая печь с лежанкой тоже любопытно высунулась на середину комнаты и осматривала ее блестящим желтым глазом отдушника.
— Ты смотришь, где кровать? — говорил Жуков, стоя в углу перед шкафом и звеня стеклом стаканов. — Кровать рядом. Я сплю здесь, на диване. Кровать у меня хорошая, двуспальная…
— Вы что там делаете? — спросила Лодка, подходя к нему. — Нужно на стол собрать? Дайте сюда — что это?
— Это? Погоди — кажется, ром, а может быть, коньяк. Сейчас попробую. Старуха бьет бутылки, переливает из двух в одну…
Вытащив пробку, он поднес бутылку ко рту — женщина отняла вино.
— После попробуете! Сначала соберем всё как следует, благородно, на стол, потом сядем, будто муж и жена. Будто я приехала, — жена приехала.
Приставив ко лбу ладонь, он смотрел на нее из-под козырька и неопределенно говорил:
— Как ты, однако, — что это ты?
— Ничего! — ласково сказала Лодка. — Просто, — у вас гостья, молодая женщина, а вы — прицеливаетесь, как бы сразу напиться…
Жуков засмеялся неожиданно громко.
— Женщина! — кричал он сквозь смех. — Да, черт, ты — женщина!
Собирая на стол чайную посуду и бутылки, она ощупывала глазами углы, мимоходом постучала пальцами по чернильнице из какого-то белого металла, стоявшей на конторке, незаметно взвесила на руке чайные ложки и одобрительно покачала головой.
Жуков сидел на диване, следил за ней, жмуря глаза, поглаживая усы и чмокая толстыми губами.
— Нехорошо у вас! — строго заметила Лодка.
— Нехорошо, — не то соглашаясь, не то спрашивая, повторил податной инспектор.
— Хлам везде, пыль, не прибрано — ай-ай!
— Это все старуха!
— А еще образованный вы! — корила его Лодка. — Разве образованный человек должен в таком беспорядке жить?
Жуков сморщил лоб и попросил:
— Бро-ось! Я, право, рад, что ты пришла! Все-таки — не один. Собираюсь кота завести — нет нигде хорошего кота!
Она села рядом с ним и, когда он обнял ее, сказала, хмуро разглядывая его лицо:
— Что это как вы стареете?
— Скучно, Глата!
— Мешки-то какие сделались под глазами!
— Перестань ты! Это ничего, мешки. Я тут пил немножко, вот они и сделались. Да! Я вот всё думаю: как дешев человек в России! И как не нужен никому, ей-богу!
Сокрушенно качая головой, Лодка перебила его речь:
