Но она всё равно усадила его за стол и принялась бегать по комнате, то наливая чай, то подогревая щи, даже в погреб собралась за вареньем яблочным, его любимым. Но здесь Витька уже прервал её лепет и полез сам. Мать, казалось, в любой момент могла упасть и сломаться, как кукла, и больше не склеишь.
Она уже ломалась, когда пришла отцовская похоронка в сорок шестом. Его забрали уже под конец войны, на восток, когда Витьке было три года. Спустя три месяца после получения документа мать похоронила пустой гроб: собрать части было невозможно, да и никто не стал бы этим заниматься на фронте.
Потому, когда Витьку призвали на службу, она перегородила собой порог и заявила:
– Не пущу. Хоть убивай меня, но живая – не пущу.
Витьке тогда пришлось подговорить многих соседей, чтобы как-то её успокоить. Но она не успокоилась. Прогнулась под множеством «Ты чего из него бабу делаешь? У мужика это в крови, а ты его калечишь, женщина», но не успокоилась. Это произошло лишь, когда он вернулся домой. Тогда от её сердца отлегло.
В тот же день собрали стол во дворе, набежали соседи со всей деревни и стали песни петь да плясать до утра. Старшие говорили тосты, хлопали Витьку по плечу и углублялись во времена собственной службы, но Витька не слушал. Как бы он ни старался, а взгляд всё равно тянулся к соседской дочери, Василисе. Она на него не смотрела, всё перебирала свою рыжую косу и поглядывала на братьев, явно утомлённая пиршеством.
С Серёгой и Фомой Витька ещё мальчуганом мяч гонял в школьном дворе, поэтому они не могли не явиться на дембель старого товарища. Пили и закусывали, горланили песни – в общем, не замечали, как неуютно здесь сестре. Их мать, тёть Зина тоже была здесь: они с Витькиной матерью были старыми подругами. Она, как и его мать потеряла мужа на войне. Вот и выходило, что не взять Василису с собой было нельзя.
За несколько лет до армии Витька начал браться за любую работу, какую предлагали в деревне: и огород перекопать, и скотину зарубить, и на ярмарку смотаться продать, что бог послал в огороде. Отец когда-то купил сразу два участка земли, чтобы сын мог не беспокоиться о собственном уголке. Все заработанные деньги Витька вкладывал в строительство.
Он строил собственный дом.
И дела шли хорошо: Витька сам поставил фундамент, возвёл стены, накрыл крышей и даже залил полы бетоном, как это делали в городе. Дела оставались косметические, когда его призвали в армию. Он вернулся с деньгами и был решительно настроен закончить в ближайший год.
И жениться. На Василисе.
Соседи сразу, как пополз слух о его строительстве, начали говорить о женитьбе. Мол, просто так ничего не делают, только на печи лежат. Уже жену наверняка выбрал, да та условия закатила.
Ничего подобного не было: Василиса и знать не знала, что у Витьки на неё какие-то планы. Во всяком случае, он надеялся, что она ничего не понимает, потому что соседи и её братья сразу все поняли.
– Ты парень хороший, работящий, мы бы с радостью породнились, – сказал ему на одной из попоек Фома, когда они вышли на крыльцо перекурить. – Вот только Василиса наша – змея, каких поискать. Она же всю жизнь из тебя выпьет и не подавится. Не советую, ох, не советую, братец. Мало ли девок вокруг, которые за тебя пойдут.
– Мне Василиса нужна, – тихо, но твёрдо ответил тогда ему Витька.
– Как знаешь, – бросил Фома и был таков.
Витька тогда ему не поверил. Василиса производила впечатление скромной и кроткой девушки, каких в деревнях и не встретишь вовсе. Вот Светка, дочь Николы, она была другая: и работящая, и за словом в карман не полезет. И влюблённая в Витьку по уши! На каждой школьной дискотеке если объявляли медленный танец, то она обязательно оказывалась рядом. Краснела до цвета свекольного сока, всё взгляд прятала и не скажешь, что ещё час назад покрывала почём свет стоит старшеклассников, неправильно заполнивших бланки. Отличница, староста класса, в школьном совете.
– Тебе бы в паспортный стол идти работать! – крикнул ей как-то мимоходом Витька, когда она в очередной раз развернула участников Олимпиады по математике за неправильные заявления.
– Ты думаешь? – с благоговением спросила она, пряча взгляд: её напористость как ветром сдуло.
Они с товарищами тогда посмеялись и забыли об этом.
На застолье Светка снова к нему подсела, демонстративно загораживая Василису.
– А ты изменился, – начала она, как ни в чём не бывало будто прерванный на этом месте недавно разговор. – Взрослее стал, что ли.
– Ты тоже, – кивнул Витька, впервые глядя на неё как на девушку, а не заучку с вечно красными щеками. Ни детской припухлости, ни смущения: только гордо задранный нос, милое лицо, раздавшиеся в стороны женские формы. Она стала настоящей красавицей. – Как сама?
– Вот, в районе работаю. К родителям помогать приезжаю, – пожала голыми плечами Светка: уж слишком открытым было её платье. – Паспортисткой.
– Тебе подходит, – ответил тогда Витька, снимая с себя олимпийку. – Возьми, холодно уже.
