Мама организовывала похороны, поминки, место на кладбище. Человек, с которым они друг друга совсем недолюбливали, сделал всё, чтобы похороны прошли, как положено, даже с отпеванием в церкви, пока дорогой любимый сынок запивал горе.
И гори оно всё синим огнем.
Тогда на часах было почти шесть. Даша подскочила со стула, очнувшись от резкого звука. Она доделывала работу для одного замороченного преподавателя, который любил давать проверки в течение семестра, чем неимоверно злил все потоки. И предмет-то был, не абы какой, а сама культурология.
Куль-ту-ро-ло-ги-я. Это звучало так, будто кто-то закашлялся. Впрочем, именно так и относились к этой дисциплине студенты политехнического университета: как к застрявшему в горле куску. Поначалу никто не воспринимал пары всерьёз, но вскоре преподаватель заставлял пожалеть об этом.
Вела его старая женщина в чепчике, который совсем не вязался с её строгим костюмом. У Даши каждый раз при встрече с ней стояла перед глазами Графиня из «Пиковой дамы». И она была уверена: даже когда культурология закончится, Графиня будет являться к ней во снах и говорить с придыханием:
– Я пришла к тебе не по своей воле…
Грохот отвлёк Дашу от раздумий. Она жила на первом этаже и уже спешила открыть окно, чтобы как сварливая старуха накричать на мелкотню во дворе, что кидается мечами в стекло. Но, распахнув створки, вдруг осознала, что на улице ночь. Мороз защипал лицо и шею, пополз под ворот футболки, пока Даша смогла сообразить, что вокруг никого нет. Ни души: только ближайший фонарь жужжит, нарушая ночное спокойствие.
Дети в такое время по улицам не ходят.
Она повернула ручку, оставляя осенний холод за бортом, и замерла, прислушиваясь и осматривая комнату. Ничего не изменилось: та же не заправленная кровать, стол, скрывающийся под горой справочников, компьютер как единственный источник света. Всё родное, близкое. И всё же не то.
Тревога нарастала, и Даша в два шага оказалась у выключателя. Щелчок, и не осталось ни одного угла, скрытого от глаз. Но сердцу этого было мало: оно продолжало колотиться в груди, перекрывая дыхание. Даша обошла не только комнату, но и всю квартиру в поисках…чего-то. Вязкого, холодного, заставляющего мозг густеть и тяжелее соображать. Чего именно, она сказать не могла.
Это что-то было не разглядеть и не расслышать. То, что она впустила, не было осязаемо. Поэтому казалось, что оно теперь с ней.
Навсегда.
Даша давно уже ничем не делилась с матерью. У них были прохладные отношения: сначала дочь поступила не туда, потом уехала в другой город, потом и вовсе от рук отбилась – так она говорила, когда аргументы заканчивались. Но рассказать о том, что случилось за пару минут до вестей о бабушкиной смерти, отчаянно хотелось. Слова скоблили в горле, доставляя едва ощутимую боль. Но когда Даша уже открыла рот, чтобы, наконец, избавиться от них, на крыльцо вышел отец:
– Пора, – тяжело вздохнул он, и вся семья последовала в дом.
Сладковатый запах еловых веток заполнил двор. Вчера семья Лопухиных набрала три огромных мешка. Они нашлись в сарае, пыльные и дырявые, будто их не использовали десятки лет, оставленные в самом грязном углу, между сломанной лопатой и великом, на котором Даша каталась ещё совсем мелкой. Два вспомогательных колеса погнулись еще в первую неделю, и пришлось учиться кататься на двухколесном: остальные не доставали до земли. Розовая краска выцвела, но наклейка с рыжей феей так и осталась на своём месте, пройдя и грязь, и дожди, и даже местное озеро, которое уже сам велосипед не пережил.
Даша наткнулась на него в поисках тех самых мешков. А когда увидела его ржавый руль, замерла, рассматривая, как достояние искусства на какой-нибудь выставке, на какие их часто таскали в школе по воскресеньям. Даша простояла там до тех пор, пока отец не окликнул, поторапливая. Очередной кусок киноленты в её сознании оборвался.
Гроб несли отец, дядя Фома и сосед по имени Витька, своим видом никогда не внушающий Даше доверия. Всегда обросший, с жёлтыми зубами и амбре, из-за которого невозможно находиться рядом, не имея такого же. Он бывал либо выпившим, либо с похмелья, но сегодня Даша не почувствовала ни капли перегара в воздухе: Витька даже где-то отрыл пиджак, наверное, ещё времен выпускного, и натянул на майку-алкоголичку, которую не снимал, сколько Даша себя помнила. Он нёс в зубах две гвоздики, и на лице читалась неподдельная скорбь.
– Мои соболезнования. Она была хорошим человеком. Всем нам будет её не хватать, – говорил Витька, будто цитировал книгу под названием «Что сказать человеку, у которого умерла мать».
Плохую книгу, просто ужасную. Её наверняка написал человек, ничего не смыслящий в утешении.
Следом Даша и мама разбрасывали еловые ветки. Никто из них не знал зачем, но в бабушкиной книге было чётко расписано, как именно её похоронить. Но и спорить не хотели: по сути, последняя воля умершего была неприкосновенна.
Зелёный путь выстроился от самого порога до кладбища, где уже ждал местный священник, отец Пётр. Про отпевание в инструкции не оказалось ни слова, но мать проявила инициативу.
