Он вспомнил о чемоданчике, вытащил кусок домашней колбасы, обильно приправленной перцем и чесноком, и заговорил, жуя:
— Ты, Михоел, прости меня, никогда не щадил ни себя, ни своего здоровья, ни даже своих дел. Гнал ты всегда свой воз вовсю. Кто к тебе ни присаживался, тот шею ломал. Это я про твоих компаньонов говорю. Всегда ты был таким. А в последние годы еще хуже стал… Знаешь, отчего это? Всю правду скажу тебе: умный ты слишком, мудрить любишь. Штучки тебе все разные в голову приходят. В талмуде это, может, и хорошо, а торговля, знаешь, не то — она простоту любит. Слишком умным захочешь быть — в дураках останешься. Тебе все новое подавай. Пивоваренный завод, в уездном городе затеял. А что толку? Одни убытки! Киевские пивовары небось наживаются, а ты прогорел. Те дело подняли, а ты не поднимешь. Я тебе с самого начала говорил: «Не нашего ума это дело». Нашему брату купцу нечего на новые дела бросаться. Нам за помещика надо крепче держаться… У дедов и отцов наших учиться. Делай, как они делали: лесом торгуй. Деньги под закладную? Что же, и это неплохо! Винокуренный завод? Это было хорошо раньше, когда на градусах можно было отыграться. Хорошо урожай на корню скупить, если помещику деньги до зарезу нужны. Дешево тогда урожай уступит. Бывает, и мельница неплоха. Лучше арендованная, чем собственная. По своему опыту говорю. Ну, вот и все… Дальше не лезь. Ты же все мудришь, все норовишь дела покрупнее затеять. Новинки разные выдумываешь. Вот ты и поплатился… На крупных делах ты терял то, что наживал на мелких. Взять бы хоть эту историю с винокуренным заводом у тебя же в городке. Ты вернулся из-за границы. Я тут же поспешил к тебе. Было это субботним вечером, помню как сейчас. Михоел, сказал я, давай купим винокуренный завод. Его за гроши хозяин продать хочет, а завод, говорят, сущий клад. Риска никакого. Купим его на слом. Ты же мудрить начал. Надо, мол, первым делом вызвать инженера, винокуренный завод легко перестроить в свеклосахарный. Выдумки одни! Не тебе сахарные заводы строить! Неположительный ты человек, неугомонный какой-то… Не успел ты с инженером сговориться, как завод у тебя же под носом продали на слом Шавелю, сыну старика Иойнисона. У Шавеля поблизости два сахарных завода. Теперь он третий из этих материалов отстроит. Шавель на сахарном деле вырос. Я же человек маленький. Я не прочь бы получить барыш из рук в руки… А что? Разве это плохо?
Не переставая говорить, Нехемья уплетал свои приправленные перцем и чесноком закуски.
У Левина искривилось лицо, — должно быть, от мучительной боли. Он сел и искоса посмотрел на Нехемью полузакрытыми глазами.
— Сделай милость, — сказал он, — не говори больше… Все равно я ничего не слышу… Не в состоянии…
Вечером Янкл вез Левина с вокзала домой. Небо было звездное. Мороз крепчал к ночи. Весело бежали хорошо отдохнувшие гнедые кони. Плавно неслись сани по укатанной мерзлой дороге.
Янкл потом рассказывал на кухне:
— Старик еле выполз из вагона. Я накинул на него енотовую шубу, а он и не сердится. Эге, подумал я, непохоже что-то на него. Укутал я ему ноги медвежьей полостью, он что-то буркнул — голоса не узнать. За всю дорогу хоть бы словечко вымолвил! Обычно в пути ко всему придирается, брюзжит. На этот раз хоть бы что! Зарылся в бараний тулуп и не ворчит, как бывало, — зачем, мол, быстро едешь, зачем плетешься шагом. Ну, думаю я себе, дело дрянь, коли богач не привередничает! Примета плохая!
Было около десяти часов вечера. Пенек только что вернулся от Шлойме-Довида. Вместе с прислугой на кухне он выслушал рассказ Янкла, подумал и шмыгнул к отцу в кабинет. Он пошел посмотреть на отца. В его ушах все еще звенели слова Янкла: коли богач не привередничает — примета плохая…
Случай с Алтером, заставившим Шлойме-Довида забрать куль гречневой муки, обошел весь город. Про Алтера пошла молва:
— До чего этот человек честен!
Пенек думает вот о чем: если молва ходит по городу, то за ней не менее интересно следить, чем за прогулкой иного человека. Любопытно знать, куда молва прежде всего направится и кто ее первый будет приветствовать. В данном случае, по наблюдениям Пенека, молве на окраинах не очень-то повезло. Здесь с закрытием винокуренного завода нужда поползла в окна и щели всех домов. Вот последние новости, принесенные оттуда Пенеком на кухню:
— Столяр Исроел Герш продал свою стельную корову.
И еще:
— Конопатая жена канатного мастера уже опять ходит с брюхом.
А ведь летом он сам слышал, как она голосила по всей улице:
— Надоело мне телиться каждый год!
Что касается бондаря Мойше, то с ним, по словам Пенека, дело обстоит вот как: печь в своем доме он уж и не думает больше топить. Это не печь, говорит он, а грабительница: съедает две охапки дров, прежде чем выдаст чуточку тепла. Когда ему удается раздобыть несколько поленьев, он раскладывает огонь на земляном полу среди комнаты и велит детям греться. В дом не войти. От дыма задохнуться можно. Жена канатчика едва ступила ногой на порог, завопила: «Ой, умру!» — и выбежала вон. Пенек все-таки туда зашел, но ничего не увидел: было очень дымно.
