— Устал-то я как! Не пойму, с чего это? День-деньской у жерновов работаю, слабости никакой не чувствую. А вот пройдусь по улице примерно до вашего дома и без сил остаюсь. Старость, видно, подошла.
От него все еще несло морозом, запахами разных круп, которые он перемалывает с утра до ночи. Алтер вытер ладонью лоб, словно желая прогнать тяжелые мысли.
— Шлойме-Довид! — начал он, кося подслеповатые глаза. — Я к тебе вот зачем пришел. Хотел просить тебя: забери ты, пожалуйста, у меня свой мешок гречихи. Сделай милость, век благодарить тебя буду!
Дело было так. Летом Шлойме-Довид обучал ребят деревенских евреев. У них он выклянчил мешок гречихи, отвез ее Алтеру и уговорился, что тот, перемолов крупу в муку, будет продавать ее кружками, а выручку они поделят: Шлойме-Довиду — три четверти, а Алтеру за помол — одну четверть. Алтер всю крупу перемолол, но муки продал всего две-три кружки. Он больше не хочет с этим возиться. Вот о чем он пришел поговорить со Шлойме-Довидом:
— Видишь ли, дело это не по мне…
— Почему? — изумился Шлойме-Довид.
Алтер:
— Скажу тебе правду: я добываю свой хлеб потом. И всегда так… Торговлей никогда не занимался. Боязно, знаешь. Да и к чему она мне, торговля-то?
Шлойме-Довид:
— То есть как?
Алтер:
— Да просто так… Никогда я торговцем не был. Зачем мне грех на душу брать? Торговля, знаешь, дело лукавое. Из-за мешка гречихи не хочу душой рисковать…
От удивления Шлойме-Довид зачесал всей пятерней под рубашкой.
— Вот так новость! — захихикал он. — Как же быть людям? Без торговли, значит, обойтись?
Шлойме-Довиду очень не хотелось забирать муку — куда ему ее девать? Вопрос, заданный Алтеру, казался ему необычайно веским, и он вторично ухмыльнулся:
— Хе! То-то я спрашиваю: как же людям быть? Без торговли обойтись?
Алтер подумал и снова скосил глаза на Шлойме-Довида:
— Знаешь что! Ничего не имею против! Вот тебе мое согласие: пусть во всем мире никакой торговли не будет. Мне она не нужна. Я по торговле скучать не буду. — Он встал, собираясь уйти, и вновь тяжело засопел: — Так сделай милость, забери свою муку. Не могу я с ней возиться. Будут у тебя деньги — заплатишь за помол, не будут — судом требовать не стану. Забери — и делу конец! Только на меня не обижайся. Лукавое, знаешь, это дело…
В комнате после ухода Алтера стало как-то особенно тихо.
Шлойме-Довид ожесточенно покусывал большой палец. Левый глаз он крепко зажмурил, правый яростно сверкал, проклиная весь мир. Возле Шлойме-Довида на скамье сидел Пенек, очень довольный и самим Алтером, и тем, что Алтер здесь сказал.
Одно только оставалось непонятным: Алтер сам торговать не желает, гордится тем, что живет своим трудом. Почему же он мешает своему Нахке стать столяром?
Радость, которую Пенек ожидал с самого утра, все-таки пришла к нему вечером. Это была радость необычайная. Пенек весь затрепетал.
Около половины десятого, возвратясь от Шлойме-Довида домой, Пенек уже на пороге кухни почувствовал: «Пришло счастье!»
По-новому засияла лампа-молния, висевшая на кухне. Глаза Пенека заблестели, к горлу от счастья подступил комок, хотелось заплакать: среди привычных на кухне лиц неожиданно мелькнули родные черты Буни…
На кухне недоставало старухи Хаи. Она исчезла, словно ее здесь никогда и не было.
В большой кухне как будто еще не замерли отзвуки ее вечно брюзжащего голоса:
— Каторжная работа!
— Каждому отдельный бульончик готовь!
— Неженки!
— Пять раз на день растапливай печь!
— Три раза в неделю хлеб пеки!
— Все соки тут из кухарки выжмут!
В последние дни она особенно шипела, срывая злобу то на русской служанке, то на стороже Яне, то на кучере Янкле, то на Шейндл-долговязой. Еще утром она, упрекая Шейндл-долговязую в подлизывании к хозяевам, кричала ей:
— Поди… поди… выноси за ними горшки…
Мать давно уже шушукалась с посредницей, которая бралась переманить кухарку, служившую у богача в одном из ближайших городов.
И теперь, войдя в кухню с мрачной, по-зимнему темной улицы, Пенек оцепенел: на том месте, где обычно стояла Хая, между пылающей печью и начисто вымытым кухонным столом, сидела Буня, свежая, обаятельная, с блестящими улыбающимися глазами. В последние месяцы она жила вдали отсюда, где-то у своей родственницы, и теперь словно помолодела. Ее сощуренные в улыбке глаза, завидя Пенека, усиленно заморгали. Губы дрогнули; руки, обнаженные по локоть, мокрые после мытья кухонного стола, она отставила далеко от новенького платья, которое не успела снять. Как и всегда при разговоре, у нее на щеке близ рта появилась ямочка.
— Пендрик! Глянь-ка! Вырос-то как! Пендрик!
С распростертыми руками кинулась она к нему, наклонилась и поцеловала его прямо в глаза. Оцепенев от радости, они прильнули друг к другу. Буня взасос целовала мальчика, как собака, облизывающая щенка. Возможно, что при виде Пенека она вспомнила свой роман с Гершлом? Этот мальчик был единственным, кто сочувствовал ее любви… Не повеяло ли на нее теплом тех лучистых летних дней? У Пенека все лицо стало мокрым от ее рук, но даже и это казалось Пенеку необыкновенно приятным.
