— Не с мамой ты поедешь, а со мной. Со мной поехать ты согласен?
Отец коротко отрубил:
— Нет!
Шейндл:
— Знаешь что, папа?
Молчание.
— Пригласим сюда профессора из-за границы…
Снова молчание.
— Согласен?
Отец:
— Вздор это… Не хочу.
Шейндл-важная:
— Но почему же?
Снова молчание.
Отец:
— Не для этого я тебя вызвал. Давай поговорим о делах. Надо, чтобы ты вместе с кассиром Мойше произвела подсчет в конторских книгах…
Шейндл-важная снова навзрыд:
— Мне не до этого… не нужны мне никакие подсчеты…
Пенек за дверью ощупывает в кармане смятый клочок бумаги с написанными рукой Шейндл-важной цифрами. Он изумлен: как же она говорит «не нужны мне никакие подсчеты»? Ведь она занималась и «делением» и «вычитанием». Вот обманщица! Тут Пенек опять услышал голос отца:
— Просил же я тебя: брось ты притворяться! Я настаиваю: ты вместе с кассиром произведешь подсчеты.
Молчание.
Отец:
— Кроме пивоваренного завода, да дома в городе, да купленных лесов, наберется, думаю, наличными около…
Из всего услышанного Пенек приходит к выводу: отец тяжко, неизлечимо болен, может, даже умрет. В устах больного отца ему поэтому кажутся очень странными слова:
— Завод… леса… наличными… счета…
Да и вообще Пенеку противны всякие конторские книги, листы бумаги, разлинованные красным, с надписью на одной стороне — «приход», на другой — «расход». Ему противны эти страницы, даже когда они не заполнены, тем более когда они испещрены цифрами. Его радовало, когда он находил такие страницы в уборной. Он любит чистую бумагу без линеек, даже сам не знает почему: белая бумага приводит его в восторг, в состояние какого-то опьянения.
Он вновь пробует вслушаться в разговор за дверью, но там раздаются прежние слова:
— Счета…
— Расчеты…
— Наличные…
В таком случае Пенеку здесь больше нечего делать, уж лучше он ляжет спать. Так он и делает. Пенека никто не превзойдет умением пробираться ночью через комнаты тихо, бесшумными воровскими шагами.
Он лег в кровать, но не сразу заснул. В голове кружились разные мысли. Ему не совсем понятны слова отца: «Нужно хорошенько просмотреть счета».
Отец говорил об этом с Шейндл-важной по секрету в глухую полночь перед смертью. Все это кажется Пенеку многозначительным. Сегодняшнюю ночь он не скоро забудет. Однако, направляясь утром к Шлойме-Довиду, Пенек встретил на окраинных уличках совершенно другой мир. Он неожиданно увидел стремительно бегущую толпу. Куда это бегут? Оказалось, Арон-Янкелес давно заметил, что у него на складе пропадают доски. Почти каждую ночь исчезают то одна, то две доски, но никому и в голову не пришло бы, что их таскает бондарь Мойше. Иные и теперь не верят.
— Не может этого быть…
Плюньте Арону-Янкелесу в его бесстыжие глаза!
Даже жена Шлойме-Довида с постной миной на смиренно-елейном лице и та притворяется, будто мало верит в виновность бондаря.
— Вот тебе и Мойше! — говорит она. — Не верится. Думаю, что скорее он умрет, чем украдет!
Из всех закоулков бежали к дому бондаря Мойше.
Пенек за ними. Он опоздал. Огромная толпа запрудила вход в дом. Среди толкавших друг друга людей громче всех кричала жена канатчика:
— Что же вы стоите? Олухи какие! Не давайте бить его! Полицейские крючки проклятые! Свиньи какие! Не смейте бить!
Кто-то спросил:
— Сколько же у него нашли?
Кто-то ответил:
— Две доски. Пополам распиленные.
— А что он с ними делал?
— А что ему с ними делать? Солить их на зиму не собирался. Печь растапливал, детишек обогревал…
Пенек, напрягая все силы, протискивается сквозь толпу в дом бондаря. Он опять во власти горемычной жизни окраины. Он даже удивляется себе: почему же ночью ему казалось, что самое важное происходит у отца в кабинете?
Муня открыл у себя на дому небольшую торговлю аптечными товарами.
Недаром он во время тифозной эпидемии прислуживал приезжим врачам, которых вызывали к себе состоятельные жители городка. Он изучил названия многих болезней, лекарств, совершенно забросил ремесло часовщика и отказался от всех своих небольших случайных заработков. Он дает и советы больным, но за самый совет ничего не берет — получает плату только за лекарства. Он не слушает, когда местные остряки осыпают его насмешками:
— Как же ты, Муня, вдруг доктором стал? Где ты учился? Ты ведь ни разу не видал, как доктора потрошат покойника, даже не знаешь, какие у человека внутренности.
На это Муня ничего не отвечает. Он от природы холоден и терпелив, он надеется: еще встретится случай, будут при нем вскрывать покойника… Да и, кроме того, внутренности человека, уверен он, мало чем отличаются от внутренностей животных.
— Внутренности человека! Велика важность… Молодые доктора с того и начинают, что режут лягушек.
Так, впрочем, он отвечает не всем. А вдруг его пациенты обидятся за то, что он сравнивает их внутренности с лягушечьими. Однако с больными окраин он мало церемонится. Иное дело, если заболеет кто в «белом доме». Муня тогда сразу меняется. Пенек это заметил и не спускает с Муни глаз.
К отцу начали часто вызывать врача с ближайшего сахарного завода. Приезжал он каждый день в определенный час. Заранее готовый к мукам, отец упрашивал всех:
