Додя с минуту помолчал, затем, не глядя на собеседника, холодно пробурчал:
— Коли Гдалье и его бог могли оттяпать у меня мою лошадку, то и мне начхать на святые молитвы…
Сказал он, впрочем, еще яснее, заменив слово «начхать» другим, более крепким. Ответ этот скоро стал известен всем набожным евреям городка. В синагоге молящиеся изумлялись:
— Как же у человека язык повернулся на такое богохульство?
— Хам всегда останется хамом! Умерла у него зимой дочь Рива, кормилица всей семьи, — он смолчал; когда же у него забрали эту полудохлую лошаденку, он богохульничать стал!
О богохульстве Доди сообщили Алтеру Мейтесу. Алтер на это сказал:
— Не поверю. Верно, неправду рассказывают. Не мог этот человек произнести такие богохульные слова. Однако, — добавил он, — горько ему, бедняге, на душе, А Гдалье этот, да простит он мне, подло с Додей поступил. Не по-божески.
К Алтеру прибежал сам святоша Ташкер.
— Что же вы молчите! — возмущался он. — Сейчас Додя на базаре и повторяет те же гнусные слова. Сходите, может, уймете его.
Алтер хоть и был очень занят у своих жерновов, все же набросил на себя кафтан, рваный шарф и отправился на базар.
Возле Доди собрались в кружок евреи. Алтер сразу приступил к богохульнику:
— Послушай, Додя, про тебя худая молва пошла, Я не верю, я всем говорю: не может этого быть. Это ложь, клевета, поклеп на тебя возводят…
Додя холодно молчал; окружающие выжидали. Алтер спросил:
— Что ж не отвечаешь?
Додя медленно и упрямо отчеканил:
— Коли бог вместе со своим благочестивым Гдалье мог оттяпать у меня мою лошадку, то и мне нас… на их молитвы.
Пенек немного опоздал. Прибежав на базар, он уже застал только Алтера и Додю. Алтер увещевал:
— …А в-пятых, в священных книгах сказано: «Помни, что возникаешь ты из смердящей капли, что суждено тебе обратиться в добычу червей и что предстоит тебе держать ответ на том свете…» Что же, мало тебе этого? Изволь еще. Там же сказано: «Насильно ты приходишь в этот мир, насильно из него уходишь». И этого тебе мало? Как же ты, зная все это, можешь еще о своей дохлой кляче думать?
Пенеку показалось это странным. Немало и без того горя у Доди, а тут Алтер ему еще перцу подсыпает. Напоминает о смерти, о смердящей капле и подобных неприятных вещах.
Додя молчал.
Алтер спросил:
— Чего же ты молчишь?
Тут Додя вдруг гневно заговорил. Алтер испугался, стал пятиться. Додя, не отставая, наседал на него вплоть до самого дома, осыпал его укорами:
— Ты не наш, нет! Ты ихний лизоблюд, хоть и работаешь как вол. Гдалье со своим богом в свою братию тебя приняли… Тем и подкупили… Продался ты им! Продался с потрохами. Вот что!..
Отец уже редко вставал с постели. Он лежал в тихой комнатке позади большого зала. Пенек знал, что наступит день, когда отца не станет.
Пенек готов скорбеть наравне со всеми в доме. Однако для этого ему чего-то не хватает. Не иначе как всю свою скорбь о том, что смерть безжалостно похищает человека у жизни, он расточил, когда умер муж сестры — Хаим.
В комнату отца больше не пускают посторонних, даже кассира, даже благочестивого лавочника Арона-Янкелеса, поведавшего матери по секрету: «Капиталец, чтоб не сглазить, у меня все растет да растет».
Как-то раз днем пришел Алтер Мейтес. Он уже добрался до дверей Михоела Левина, но Шейндл-важная его остановила:
— Отец сказал, что он чувствует себя лучше. Сейчас он, кажется, заснул.
Она говорила неправду. Отец из своей комнаты услышал голос Алтера и еле произнес уже отвыкшими говорить губами:
— Впустите ко мне этого богатея…
То была его последняя острота.
Потом Алтер жаловался соседям:
— Пошел я к нему, собственно, по делу. Думал выпросить у него немного денег для стекольщика Доди. Длинный разговор с ним имел. Я ему про Додю, а он меня все уговаривает: настоящий богач, мол, не я, а ты. Не в деньгах моя сила…
Когда Алтер собирался покинуть комнату Михоела Левина, тот неожиданно хитро взглянул на него и сказал:
— Так-то оно, Алтер… Так-то оно и есть.
Вообще Левин считал, что из окружающих мало кто понимает его, знает настоящую цену его качествам. Над его чувствами всегда господствовал строгий, бесстрастный разум. А между тем знакомые почему-то полагали, что в голове у него беспорядок. Они так и говорили:
— Михоел Левин человек ума редкого, только ум у него удивительно путаный.
Он всю жизнь убивал в себе желания, во многом себе отказывал, видя в этом что-то вроде жертвы, приносимой им людям. Но окружающие воспринимали его пренебрежение к самому себе как высшую степень себялюбия. А кучер Янкл говорил об этом:
— Все богачи любят привередничать..
Левин всегда поучал своих детей:
— Главное: не обманывать себя.
А самому ему ни разу не пришла в голову мысль, что все его богатство выросло за счет окружающей нищеты, за счет голодной тоски и мук вымирающих от тифа окраин. Он не думал об этом и теперь, когда глаза его, теряя свой блеск, уходили все глубже и глубже под нависшие седые брови. Он жаловался:
— Знал я наизусть весь первый том талмуда… С юношеских лет в памяти осталось. А теперь боюсь, как бы не забыть…
