Пенек слышал потом, как домашние восторженно повторяли слова отца и изумлялись:
— Так страдать и сохранять такое самообладание!..
Подобным образом рассуждала, впрочем, только одна сторона.
Пенек пропадал по целым дням на окраинных уличках. Незаметно для самого себя он стал смотреть на все глазами жителей этих окраин; такими глазами он смотрел теперь даже на больного отца. Ему нередко приходилось слышать разговоры женщин, от которых несло удушливым запахом помойных ведер. Они говорили:
— Бедняк кончается тихо, а придет черед помирать богачу, тут гам до небес поднимут.
Больше всего Пенек считался с мнением прислуги на кухне. Там о болезни отца говорили спокойно:
— Затяжное это дело. Канительное.
Во дворе Муня сказал кучеру Янклу:
— Хворать будет долго. Не одна еще неделя пройдет. Мне доктор сказал.
В отцовском кабинете Шейндл-важная с кассиром Мойше подбивали итог в конторских книгах.
От обоих старших сыновей прибыли письма: приедут при первой возможности.
В отдаленной комнате лежал отец, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами, и беспрестанно что-то шептал, должно быть, твердил наизусть уже полузабытый им первый том талмуда.
В конторе Шейндл-важная настаивала, чтобы кассир списал винокуренный завод с ее счета на счет отца. Отец, мол, твердо обещал ей: если завод даст убыток, то завод вместе с убытком он примет на себя.
Кассир был растерян и слабо возражал:
— Как же мне это сделать? Не решаюсь… Хозяин никогда мне об этом ничего не говорил.
Разгоряченная Шейндл-важная возбужденно настаивала:
— Хозяин не говорил, зато я вам говорю. Спишите завод с моего счета! Я отвечаю.
Пенек в эти дни пользуется относительной свободой. Никто из домашних не следит, посещает ли он аккуратно Шлойме-Довида. Как-то раз на возвращавшейся порожняком подводе он, никого не спросясь, съездил на винокуренный завод, где проживала Шейндл-важная. Пенек еще ни разу там не был. Его разбирало любопытство.
Почему это Шейндл-важная так упорно настаивает, чтобы ее избавили от винокурни? Что это за винокурня, которая никому не нужна?
Верстах в десяти от города перед глазами Пенека предстал винокуренный завод. Он был расположен на склоне горы, у речки, куда с горбатых полей бегут ручьями тающие вешние снега.
На заводе дымящаяся труба, скотный двор на двести волов, большое здание, именуемое «подвал», маленькое здание, именуемое «контора».
Между ними — старый выбеленный корпус, уставленный горячими медными котлами: клубок труб, кранов и котлов, кипящих без устали день и ночь.
В стороне от завода сад Шейндл-важной.
В саду дом, белый и чистенький, но значительно меньше отцовского.
«Борис Соломонович Френкель».
Чуть пониже:
«С 9-ти утра до 4-х дня — в конторе».
Обе надписи относятся к мужу Шейндл-важной — Беришу, человеку среднего роста, с лицом цвета ржаной муки. На его широком носу — пенсне. У него всегда такой вид, точно он собирается сплюнуть. Это оттого, что он очень брезглив: у чужих, даже в доме тестя, он ни за что не станет есть. Он владеет четырьмя языками: изучал он их, впрочем, не для того, чтобы ими пользоваться, а из одной спеси. Всем своим поведением он намекает на то, что называться мужем Шейндл-важной для него не бог весть какая честь. Сам он познатнее родом — двоюродный брат «самого» Шавеля. А род его восходит к царю Давиду. В конторе от девяти до четырех восседает не более и не менее как отпрыск самого царя Давида.
Была сильная оттепель. На заводе таял и чернел снег. Пенек вспомнил, как Шейндл-важная требовала в конторе, чтобы завод записали за отцом, и как кассир на это не соглашался. Завод ему показался таким же беспризорным, как и он, Пенек, во время болезни отца.
В большом выбеленном известью корпусе пахло кислой закваской, выдохшимся спиртом и раскаленным жаром, напоминавшим жар на самом верхнем полке бани. Словно исполинский зев пьяницы, корпус выдыхал горячий перегар, наполнявший весь заводской двор и достигавший даже ближайшего прохладного пруда.
В недрах самого корпуса, среди сложного переплетения котлов и изогнутых медных трубок, падали кипящие капли. Они падали со стен, с дырявых потолков, с высоких дощатых мостков, по которым мелькали босые ноги. Одурманенные, сонные, замученные жарой, то там то сям, словно бесцельно, двигались истощенные рабочие — два десятка крестьян и крестьянок из ближней деревни. Почти голые, они открывали и закрывали краны и погружали большие спиртомеры в чаны с кипящей жидкостью. Их глаза смыкались, как в дремоте. Равнодушно, без вожделения мужчины глядели на полуобнаженных женщин; столь же равнодушно женщины смотрели на мужскую наготу. Казалось, у всех этих полуголых людей только одно желание: присесть близ кипящего котла и, подобно вон той, едва одетой крестьянке, в полусне почесывать тело, почесывать его часами, наслаждаться единственным доступным им удовольствием. Пенек снова вспомнил о тон. как Шейндл-важная требовала, чтобы завод переписали на отца, а кассир Мойше отказывался это сделать. Заводом все пренебрегают. Пенеку показалось: вместе с заводом пренебрегают и этими полуголыми людьми.
