— Человек не может отречься от пищи… Не может, говорю я, не может!..
И трудно понять, кого же он имеет в виду: себя ли со своим злосчастным «четвергом» или Михоела Левина с его непочатым стаканом молока.
Из всего, что Пенек слышит от окружающих, ему становится ясно, что с больным Хаимом дело обстоит плохо, гораздо хуже, чем с заболевшим отцом.
Чаще всего об этом напоминают Цирель и Лея.
Лея едва шевелит губами:
— Хаим… несчастный… измучился, бедняга…
Цирель никогда ничего тихо не скажет. Ее слова грохочут, сверкают острой бритвой, вонзаются прямо в сердце:
— Не хочу я жить больше! Напасть-то какая на меня свалилась! Не выживет Хаим… Руки на себя наложу..
Этому разговору своих сестер Пенек не придает особого значения. Знает он их с давних пор — записные они плакальщицы, вечно каркают. Высадишь стекло — ненароком, понятно, — они сразу визг подымут:
— Я же это предсказывала! Знала же, что этим кончится! (А откуда им было заранее знать?)
Не успеешь что-нибудь в руки взять, как обе сразу напустятся:
— Вот-вот разобьет!
— Вот уже разбил!
Гораздо хуже, по мнению Пенека, что о Хаиме стали жалостливо говорить такие надежные веселые люди, как кухарка Буня, и кучер Янкл, и Шейндл-долговязая. В них Пенек уверен: о пустяках они всерьез говорить не станут.
На кухарку Буню, когда она, склонив набок свое пылающее лицо и орудуя ухватом в печи, молодецки поводит бедрами, заглядеться можно. Рот у нее полуоткрыт, вся фигура пышет здоровьем.
Кучер Янкл сидит тут же, слегка надувшись.
Пенеку непонятно: «Отчего бы Янклу не жениться на Буне?»
Но Буня сейчас и не глядит на Янкла. Все на кухне озабочены больным Хаимом.
— Подумать только, — говорит Буня, — овдовеет Цирель, не позавидуешь ей! Что-то с ней станется!
Шейндл-долговязая, перестав чистить серебряный подсвечник, отгоняет локтем муху, севшую на ее крохотный упрямый нос. Ее круглые черные глаза всегда излучают лихорадочный блеск. Приплюснутый бледный нос — ледышка, а сверкающие глаза и пылающие щеки — сплошное пламя. Скажешь при ней что-нибудь, она тотчас же задумается и мигом постарается выискать аналогичный случай из прочитанных ею книжек занимательных приключений. Бросит кто-нибудь мысль, она не замедлит тут же придать ей возвышенное значение. Шейндл-долговязая всегда стремится к чему-то возвышенному. Именно поэтому она сразу, едва выйдя замуж, развелась с мужем, лодырем, базарным пустомелей. Она втайне влюблена в молодого просвещенного пекаря Зусе-Довида.
— Однако, — говорит она, — Цирель не первая. Не раз бывало, что женщины внезапно вдовели. Не все же из-за этого погибали. Кое-как перебивались…
Она задумывается: ей хочется выразить свою мысль точь-в-точь, как бы ее высказал Зусе-Довид. Она заканчивает:
— Как говорит сапожник Рахмиел: «С годами все постигаешь: и то, что внутри ватрушки творог, и то, что, если в колокол ударили, — не страшно: позвонят — и перестанут».
Шейндл-долговязая довольна: сам Зусе-Довид, когда ему нужно что-нибудь разъяснить, всегда начинает со слов: «Как говорит сапожник Рахмиел».
Кучер Янкл перестает насвистывать сквозь зубы. Он не согласен ни с Буней, ни с Шейндл-долговязой:
— Ерунда!
Ему порядком надоели все эти бабьи разговоры, и он нетерпеливо потирает колени обеими руками.
— Ерунда! — говорит он. — Одним богачам думка об этом, а нашему брату… Чего мне бояться? Помирать так помирать. Чего там! Не буду я загодя горевать!
В этом весь Янкл: ему не нравится размышлять о смерти. Всякие мысли об этом ему просто ненавистны.
— Да и не поможет это! Думай не думай — все одно. Придет время, хватят обухом по затылку и — готово!
Руки Янкла заложены глубоко в карманы, словно он готов повернуться на каблуках и улыбнуться: «Дурак я, что ли?»
Пенек глядит на Янкла с уважением. Привязан он к нему и любит его крепко: «Вот человек! Настоящий!..»
Многие, по мнению Пенека, не стоят и мизинца Янкла.
Вот и сейчас один Янкл спокоен; всех охватила тревога, словно болезнь какая-то напала, всех обуяла печаль — она растет с каждой новой вестью об ухудшении здоровья Хаима. Все стали неузнаваемы. Даже на бедных окраинах только и разговору что о Хаиме.
Эти окраины Пенек часто навещает, заглядывает в убогие домишки сквозь раскрытые окна. Ему теперь порой кажется: на все эти улички надвинулись дни необычного страха, страха смерти, собирающейся похитить одного из обитателей городка. Все охвачены этим болезненным страхом — ходят словно помешанные.
Об этом-то толкует сапожник Рахмиел:
— Человек жив? Ну, и на здоровье! Меня это мало касается. А как помер, свояком стал: ведь и я помру…
Позади длинного дома Цирель, там, где выливают кухонные помои, собрались люди в кружок. Никто ни слова не вымолвит — все молчат. Посредине стоит Муня, длинный долгоносый безбородый еврей. От него разит карболкой; его слабость — возиться с лекарствами, порошками, микстурами. Ему при этом безразлично, пользуются ли этими лекарствами сейчас или же они остались после кого-нибудь.
