По мнению Пенека, прежде всего надо было бы спросить у самого Хаима, желает ли он этого? Согласен ли он никогда больше не подбрасывать ребят к себе на плечо, не кричать им радостно в ухо: «Ку-ка-ре-ку!»?
Если же без ведома Хаима его превратят в «Хаим умер», то, по мнению Пенека, это будет: «Неправильно… очень неправильно… даже подумать ужасно!»
Наиболее тягостно для Пенека то, что ему в последние дни приходится остерегаться даже самомалейшего греха: а вдруг бог ошибется и за грех Пенека накажет Хаима? Проводить же дни за днями без единого прегрешения для Пенека просто невыносимо: это бесцельно-унылая жизнь, какой-то сплошной судный день. Пенек отсчитывает на пальцах эти унылые судные дни: один, два, три…
Если это затянется надолго, Пенеку не совладать с грешными соблазнами, это будет выше его сил! Нет, пусть уж лучше с ним поступят, как говаривал кучер Янкл: «Обухом по голове и — готово!»
Особенно остро переживает эти чувства Пенек, когда стоит в коридоре Цирель и слышит, как Лея, выходя из комнаты больного, повторяет своим сипловатым голосом:
— Мается, несчастный… ох, как страдает!
Сколько Пенека ни предупреждали, что у Хаима в комнате «можно заразиться», он все же не в состоянии удержаться и старается прошмыгнуть туда, чтобы посмотреть, как это «мается несчастный» Хаим.
Вот он опять в комнате Хаима и первым же делом замечает, что насчет этого «ох, как страдает!» Лея изрядно приукрасила. Удивительно, как эти взрослые любят все омрачать; что ни увидят, непременно переделают по-своему; только и знают, что нагонять страх, наводить уныние на ребят! А в действительности дело обстоит иначе. Хаим лежит на кровати. На этой кровати его несколько дней назад перенесли в большую комнату с кирпичным полом. На всех трех окнах занавески приспущены, в комнате из-за этого полумрак, а на улице ярко пылает солнце — теперь еще только три часа дня. Возле больного нет никого, кроме Цирель. Вместо обычного парика на ее голове простой белый платок. Из-под него выбились непричесанные волосы. Босые ноги — в порванных, несуразно больших шлепанцах. Стоит она окаменевшая, с заложенными за спину руками, прижавшись вплотную к печке, словно теперь зима, а не знойное лето. Нахмурившись, она смотрит издалека на горячечное сонливое лицо больного, смотрит сердито и упорно, точно взглядом своим хочет отогнать жар. Время от времени она тяжко охает, этот вздох исторгается из сокровенных глубин ее души:
— О-о-о-ох!
Это она готовится на случай смерти Хаима не ударить лицом в грязь.
Вслушиваясь в ее вздохи, Пенек находит: в «охах» и «ахах» Цирель за последние дни намного подвинулась вперед. По этой части с ней, пожалуй, теперь никто потягаться не сумеет! Пенек это чувствует на себе — своими вздохами Цирель вот-вот его доконает.
И вот еще что замечает Пенек.
И для Хаима последние дни не прошли впустую: в своей болезни Хаим шагнул далеко вперед — ишь как далеко! Лежит он на постели без памяти, сам не свой, пронзительно стонет чужим, пискливым голоском. Изможденный, пересохший рот зияет чернотой — ни на минуту не закрывается. Хаим бредит от сильного жара, говорит несуразности. Лея как-то сказала: «Никого в лицо не признает». Но это неправда. Вот Хаим внезапно признал Пенека, вот он взметнулся на постели, — казалось, еще немного — и соскочит на пол, вот он крикнул:
— Цирель, Пенек здесь!
Все это он проделал, по мнению Пенека, как совершенно здоровый человек. Разве только, что Хаим не помнит больше, какой сегодня день. Сегодня среда, а Хаим кричит:
— Цирель, угости Пенека «кугелем»![4]
А ведь «кугель» готовят только по субботам!
По разным причинам Пенеку нельзя здесь дольше оставаться. Он стремглав несется домой. Ему необходимо убедиться, не успел ли кто опередить его и сообщить больному отцу:
— Хаим не знает, какой сегодня день! Хаим думает, сегодня суббота…
Когда надо преподнести такого рода весть, Пенек чувствует себя совершенно незаменимым. По этой части, он уверен, у него не найдется никаких соперников.
Однако вышло по-иному.
Оказалось, Пенека и тут обошли.
Оказывается, Пенека опередили. Да еще кто! Уж этого Пенек никак не ожидал.
К больному отцу — он ночи напролет не спит, еле дремлет — глубокой ночью ворвались Лея и Цирель, Отец как раз задремал. Но и это их не остановило. С душераздирающими воплями они ввалились в дом.
— Папаша… родной ты наш…
Тут последовали крики, плач, стенанья и слезы, слезы — сколько горьких, беспомощных слез!
Плакали, надрывались, устали, лишь затем объяснили, зачем пришли:
— Кончается Хаим… отходит.
Вот кто опередил Пенека!
Но Лея и Цирель сумели обойти Пенека лишь потому, что он спал. А сон у Пенека всегда глубокий и крепкий, полный сновидений, как у кучера Янкла, к которому Пенек льнет, как к другу и товарищу. Сновидения у Пенека бывают разные, но они всегда диковинные, все они сводятся к тому, что виденное днем представляется во сне вверх ногами, расположенным по-новому, а это Пенек как раз любит.
