К лекарствам у Муни особая страсть. Бывает, умрет кто-либо из соседей. Окружающие засуетятся: кто плачет, кто шьет саван, кто над усопшим псалтырь читает. Муня же войдет и сразу спокойно протянет руку к пузырькам с лекарствами и баночкам с мазями, что сиротливо стоят на столике у изголовья умершего. Вокруг покойника суета, зажигают свечи, голосят. Муню все это ничуть не трогает. Он занят своим: рассматривает бутылочки у окна на свет, взбалтывает их, раскупоривает, обнюхивает. Все аптекарские познания Муни сосредоточены в носу, длинном и важном, — не нос, а профессор! У Муни глубоко подо лбом два маленьких глаза; вспомнишь о них — они покажутся величиной с булавочную головку.
Никто и не заметит, как Муня, быстро переправив все лекарства прямиком в карман, улизнет с ними домой.
Впрочем, у Муни страсть не к одним только лекарствам: он всюду собирает испорченные ламповые горелки, механизмы швейных машин, части от часов. Он одержим манией добираться до тайной сущности всяких механизмов. Над Муней в городе подтрунивают:
— Вот это мастер! Развинтит тебе любые часы в два счета, а уж чтобы их вновь собрать — не взыщите! Не сумеет!
Муню это ничуть не обижает. Он молчалив и в споры не вступает, хотя в глубине души и убежден, что собирать разобранные часы как раз его главная специальность.
Недавно из находящегося неподалеку имения в городок приезжал помещик-поляк в щегольской коляске с замысловатыми двойными рессорами. На базаре помещик вошел в лавку. Коляску окружили базарные зеваки, толпились, ахали, удивлялись. Тогда среди них вдруг появился Муня. Все расступились. Не сказав никому ни слова, Муня озабоченно смерил коляску пытливым взором. Длинный нос Муни издавал привычные тихие звуки:
— Гм-гм-гм!
Нагнувшись к земле, он уселся на корточки, всунул голову между колесами и так на минуту замер: это он осматривал низ и сиденье коляски. Вся кровь хлынула Муне в лицо. Затем он выпрямился, заложил руки за спину и, не отрывая взора от коляски, тут же решил: «Ничего особенного! Дивиться нечему!»
Тогда все успокоились.
Успокаивать людей Муня издавна считает своей специальностью.
Так поступает он и сейчас, окруженный кучкой людей, позади дома Цирель. Он сообщает им нечто такое, что должно сразу всех успокоить:
— Что ни жизнь… то механизма. И человек — механизма. В нем есть и котлы и трубы. Кипит все там и бродит, точно на винокурне. Заболеет кто, к примеру, тифом… Это что значит? Кровь, значит, в нем перекипает. Выдержат его котлы, не сдадут, — значит, выздоровел; лопнут — пиши пропало, заупокойную читай…
Окружающие спрашивают Муню:
— Зачем же тогда лекарства?
— Лекарства? Это чтобы кипение убавить. От лекарств и сердце крепнет…
Муне задают вопрос:
— Ну, а бог? Бог, по-твоему, здесь ни при чем?
Муня разъясняет:
— Бог твой, как и мой. Спроси у него сам…
Муне задают еще вопрос:
— Ну, а вот при тифе бывает такое: люди говорят — «наступил кризис». Это что значит?
— Кризис? Кровь перекипела. Тогда всем ясно: выдержали ли котлы и трубы или сдали…
Муня выжидательно молчит. Ему задают последний вопрос.
— Ну, а Хаим, как, по-твоему, — выздоровеет?
Муня отвечает после некоторого молчания:
— Вот в том-то и дело…
Его глубоко сидящие глаза все время уменьшаются: вот-вот станут с булавочную головку. Нос неопределенно хмыкает. Голос и тот, кажется, пропах карболкой.
— В том-то и дело… Хаим давно болен… Кризиса нет… Бывает, иной до кризиса и не дотянет… помирает..
Все молча с минуту смотрят на окна Хаима.
Пенек впился глазами в Муню — не любит он его. Вещун тоже нашелся! Как ворона каркает: «Иной до кризиса и не дотянет». И это о Хаиме!
Здесь, конечно, не без пересола — это Пенек понимает, все взрослые любят страху нагнать. А Муня и подавно!
С Муней Пенек еще рассчитается, но это — в будущем. Вот вернется мать с курорта, Муня в субботний вечер, как всегда, придет к ним, попросит посмотреть и понюхать привезенные из-за границы лекарства.
Пусть только этот длинноносый сунется к ним в дом!
Пенек тогда придвинет Муне мягкое кресло. В сиденье будет торчать иголка. Пусть Муня на здоровье сядет в кресло.
Будет тогда знать, как каркать!
Все же болезнь Хаима вызывает в городке все большую тревогу, отрывает многих от работы, лишает сна.
Даже Пенек последние ночи плохо спит: вертится с одного бока на другой, никак не поймет: «Как же так? Жил Хаим да поживал — весь как он есть, рано поседевший. Уезжал на всю неделю по делам тестя, ходил молиться по субботам в своем стареньком длиннополом сюртуке, исправно являлся к тестю с недельным отчетом, чувствовал себя при этом пришибленным — стоял перед тестем навытяжку, как перед начальством, отвечал на вопросы коротко, с расстановкой, точно глуховатый: „Ась?“ А у себя дома был весельчаком, балагурил, сажал на лету ребят к себе на плечо, радостно орал им в ухо: „Ку-ка-ре-ку!“ Как же это так? Живет человек да поживает, и вдруг — на тебе! Сразу не станет человека!»
