Шейндл-долговязая торопливо снимает большую скатерть, приносит две салфетки, расстилает их как раз против зеркала. Затем бежит вторично на кухню, вновь приносит на своих длинных руках поднос с завтраком.
Пенек выжидает: кажется, волынка с завтраком заканчивается, можно позвать Нахмана. Но нет же! Шейндл-важная прикасается к одной тарелке, к другой и возмущается:
— Почему же завтрак холодный?
Она сердито отодвигает поднос.
— Остывшей пищей, — замечает она, — кормят собак.
Она уже больше не говорит с Шейндл-долговязой, как с равной, даже не удостаивает ее взглядом. Но и у Шейндл-долговязой лопается терпение.
— Остыло? — говорит она. — Понятное дело, остынет, если семь раз на стол подавать…
Этого было достаточно. Шейндл-важная вспыхнула, покраснела и с шумом отодвинула стул. Бросив завтрак, она убежала в спальню.
Вспомнив, что Нахман все еще ждет во дворе, Пенек беспокойно забегал между кухней и столовой. Больше всего его пугало дурное настроение Шейндл-важной, злоба, все сильнее и сильнее проступавшая на ее лице. Пенек был полон беспокойства.
— Плохо… Что же будет с Нахманом?
Если Шейндл-важная не позавтракает, если ее гнев не рассеется, то, чего доброго, все дело расстроится!
Мысль Пенека быстра, как молния, бороздящая небо.
Нахман вернется домой ни с чем. В избе Нахмана сегодня, как и вчера, печь будет не топлена. Борух со своими братьями и Цолек с Додей и сегодня останутся без обеда. Из их ртов так же, как изо рта Нахмана и его жены, будет исходить постный дух и запах сапожного вара. Напрасно Нахман сказал сегодня: «Так и знал, как только проснулся, сразу почуял: сегодня печь затопим и обед варить будем… верное слово, почуял… не сойти мне с места…»
Напрасно Нахман рассчитал, что заработка ему хватит до осенних праздников.
Но неужели все это действительно напрасно? Неужели все это рухнет? Нет, не может, не должно быть!!
Постой… где же Нахман?
Пенек несется во двор. Нахман, видит он, все еще сидит у калитки. Он весь съежился. Его лицо обращено к улице. Как он съежился! Он собирает свои же окурки, закуривает один из них, затягивается и кашляет, кашляет без конца… Уж не почуял ли он недоброе? Уж не проведал ли, что если Шейндл-важная не позавтракает и не успокоится, то конец всем его расчетам, конец его заработку, конец всем его надеждам обеспечить семью до осенних праздников?
Нет, Нахман, к счастью, еще ничего не почуял, еще ничего не знает. Он лишь жалуется Пенеку, словно взрослому, жалуется тихо:
— Долгонько… долгонько ждать приходится…
Пенеку неприятно: Нахман — взрослый, отец семейства — пал духом. Пенеку даже чуть совестно: с ним, мальчишкой, Нахман разговаривает, как с ровней.
От большой жалости к Нахману на глазах Пенека вот-вот выступят слезы. Как всегда, когда его упрямство не позволяет ему расплакаться, он стискивает зубы. Ах, да!.. Пенек согласен:
— Ждать долгонько приходится!
Он вспоминает рассвет и восход солнца, вспоминает, как он бежал с радостной вестью к Нахману. Ему кажется: все это было не сегодня, а давно, очень давно, в первые годы его жизни.
Пенек видит, как длинные худые пальцы Нахмана подносят ко рту закрутку. Нахман дрожит, — это от долгого, долгого ожидания. Пенек вновь стискивает зубы.
Но вот Шейндл-важной подали подогретый завтрак. Пенек видит: сестра садится за стол, против зеркала и снова мирно, спокойно разговаривает с Шейндл-долговязой, как с равной. Сестра начинает наконец есть… слава тебе господи! Теперь как раз время бежать во двор к Нахману. Теперь можно уверенно сказать:
— Пойдемте… можете войти!
Вот отрывок из разговора Шейндл-важной с Нахманом.
Шейндл-важная:
— Полы? Какие полы? Кто вам сказал, что мы собираемся полы красить?
Нахман:
— Кто мне сказал? Вот те и на! То есть как? Ведь меня сюда позвали!
Шейндл-важная:
— Вас?! (Взгляд не на Нахмана, а на его отражение, которое виднеется в зеркале, — точно Шейндл видит там рехнувшегося.) Кто же вас позвал?
Нахман:
— Как кто? (Его лицо хочет рассеять сомнения.) Ко мне прибежал тот… ну, этот, малыш… как его? Одним словом, этот самый… Пенек то есть…
— Ага! Понимаю!
Она взяла в руку кнопку звонка, свисавшую с лампы, нажала и не выпускала, пока из кухни не явился человек.
— Пришлите ко мне Пенека!
В открытые окна послышались голоса, оглашавшие двор:
— Пенек! Где ты?
— Тебя зовут!
— Сестра тебя требует.
В таком случае Пенека нелегко будет найти. Он хоть дома, но его не разыщут. Пенек теперь в шапке-невидимке: он может видеть всех, оставаясь при этом невидимым. Делается это довольно просто. В углу просторной столовой, за тяжелыми складками дверной портьеры стоит полированная домашняя лесенка. Почти рядом с ней огромный буфет. Если тихо, по-кошачьи, забраться на лесенку, то оттуда один шаг до верха буфета. Там, на буфете, хоть и пыльно, зато великолепно: можно спокойно лежать за широким, резным карнизом — высокой птицей с распростертыми крыльями, — венчающим буфет. Находишься в очень выгодном положении: в щелочку видишь все, что происходит в столовой, всех держишь на виду. К тому же обладаешь полной уверенностью: здесь тебя никто не застигнет.
