Наблюдая за людьми, Пенек убедился: они все странные. Если случится пропажа, то они ищут только внизу, на земле. Поискать же на небе или на потолке у взрослых ума не хватает!
Во дворе все еще зовут:
— Пенек!
— Пенек!..
Однако прислуге скоро надоедает звать Пенека. Ясно, что это бесполезно. Голоса во дворе умолкают, поиски прекращаются.
Пенек лежит животом на буфете, смотрит одним глазом, точно в подзорную трубу, не пропускает ни одного движения, ни одного слова из происходящей внизу беседы. Шейндл, видит он, сидит лицом к зеркалу, боком к Нахману. Она уже пьет кофе. Жирные, густые сливки с плавающими на них жирными глазками ей, видимо, очень по вкусу. Каждый глоток доставляет неизъяснимое наслаждение, разливается по всем жилочкам, успокаивает, будит в ней нежность к самой себе, своему собственному свежеумытому и напудренному лицу, что отражается в зеркале. По всему видно, что она довольна. Это хорошо для Нахмана. Он стоит поодаль от нее, у самой двери, с поникшей головой; он все еще погружен в раздумье. В этой позе он застыл несколько минут назад, когда Шейндл-важная сказала, что его никто не звал. До каких же пор Нахман будет думать?
Еще хорошо, что он не растерялся окончательно и пробует наконец заговорить.
— Пускай по-вашему, — соглашается он. — В чем же тут дело? Звали меня или я сам пришел — ведь не в приглашении дело! Главное вот что: вам полы красить нужно? Ну, а я маляр. Маляр я или нет — вот в чем дело!
— Вы — маляр?
Шейндл-важная откладывает в сторону сдобную булочку и, глядясь в зеркало, задумывается. Лицо ее, видит она, довольно красиво, но не одной только внешней красотой. Такие лица бывают только у людей честных, бескорыстных. Ее голос звучит под стать лицу: так звучат голоса честных, бескорыстных людей. Она говорит мягко, сочувственно, она «входит в положение».
— Вполне допускаю, — говорит она, — живи вы в большом городе, маляр из вас мог бы выйти хороший, даже, пожалуй, первоклассный. Я о вас хорошего мнения. Я всегда думала: Нахман — человек способный. Но вы завязли здесь, в нашей глуши, не учились. Откуда же вам было стать хорошим маляром? Разве вы знаете, как надо полы красить?
— Знаю ли я? Хорошее дело! — Нахман задет: его не признают как маляра! Этого он никак допустить не может. Нахман пытается тут же восстановить свою честь мастера: — Вот те на! Знаю ли я, как полы красить! Да что здесь знать-то? Пол, конечно, промазать надо вареным маслом. В масло пустить малость охры. Это как, к примеру сказать, голодному человеку сначала попить дай, а уж потом покорми. Вот и доски так. Сначала маслом пропитаются, а уж потом краску примут. Они… то есть, я хотел сказать — мы, маляры, так и говорим — прогрунтовать. Пройдет день, другой, доски вберут в себя масло, малость подсохнут. Тут щели замазкой протрешь. Маляры так и говорят — шпаклюем. Замазку, понятно, даешь хорошую, на натуральных белилах, а то она выкрошится вся. Шпаклевка подсохнет, ну и обделаешь ее камнем, пемзой называется. Полируешь пол, пока гладкий не станет, к примеру сказать, как плешь у лысого. Теперь можно пройти разок-другой настоящей хорошей краской, навести тонкой кистью глянец. И все. Что ж еще? По желанию можно и черную каемку вдоль стен провести. Каемку, конечно, вытянешь в струнку, ведешь ее по шнуру… Ну вот и все. Хорошее дело, — знаю ли я?! Как же маляру да такое не знать?
Пенек, лежа на буфете, не отрывает глаз от щелки. Он восхищенно глядит на Нахмана и тает от удовольствия.
«Молодец Нахман! Прекрасно знает свое дело. Лучше и не надо! Ведь как хорошо все объяснил! Любо слушать!»
Пенек уверен: нет в мире маляра лучше Нахмана!
Сам Нахман, видит Пенек, окреп во время разговора: тверже стоит на ногах, словно сам себе удивляется: «Ну и знаю же я!»
Он обращается к Шейндл-важной:
— Что же? Прикажете мне у кого-нибудь учиться полы красить?
Пенек того мнения, что Шейндл-важная теперь разбита наголову. Нахман ее разнес в пух и прах. Сейчас можно будет над ней посмеяться. Пенек охотно подразнил бы ее:
— Б-б-б-б-э-э-э-э! М-м-м-э-э-э!
Но Шейндл-важную не так-то легко одолеть. Она спокойна. Человека она угробит не сразу, а раньше наговорит ему сколько угодно любезностей. Жертва добровольно ложится в гроб в полной уверенности, что Шейндл-важная его же облагодетельствовала.
Повернувшись на стуле, она всматривается в лицо Нахмана, как бы раздумывая: с какого же конца приступить?
Она говорит:
— Послушайте, Нахман, зачем нам обманывать друг друга? Вы говорите, что вы хороший мастер! Вот я у хорошего мастера и хочу спросить. Я вас считаю человеком правдивым. Да и все вас таким считают. Скажите правду: хорошо ли вы покрасили крышу на пристройке нашего дома? Не сошла ли краска после первого же дождя?
У Пенека замерло сердце, он припал к щелке. Нахман, видит он, снова поник головой; Нахману нанесен смертельный удар; конец Нахману! Конец его мечтам. Печь в его доме по-прежнему не будет топиться, не будут в ней варить обеда, не будет у Нахмана заработка. Нахман устал, пришиблен, еле держится на ногах. Вот-вот он упадет в изнеможении…
